Люси Сорью – Стигмата (страница 47)
- И вы, разумеется. - напомнил Ястрземский.
- Все мы. - ответил Андриевский. - Ваше превосходительство.
Ястрземский вежливо кивнул, заложив руки за спину, и отвернулся к жемчужно-белой капсуле, совершенно недвижной. У её подножия что-то гудело; горели ярко-зелёные огни.
Несколько минут ничего не происходило. Ястрземский терпеливо ждал, разглядывая капсулу; перед его глазами в этот момент пробегал доклад Годунова по Марции. До выборов оставалось чуть меньше месяца. Три недели.
Через три недели всё должно быть готово.
Негромкий гул прекратился. Зелёные огни у основания капсулы несколько раз мигнули.
- Сейчас. - проговорил рядом Андриевский.
Белая взвесь, заполнявшая капсулу, с шипением начала уходить вниз, открывая висящую посреди капсулы белую фигуру. Она висела, удерживаемая за плечи, безвольно опустив руки и ноги. Голова упала на грудь. Недвижное лицо походило на лик мраморной статуи.
И статуя начала рушиться.
Белая плёнка, покрывавшая фигуру, отслаивалась сантиметр за сантиметром, расходясь в стороны в заполнявшей теперь капсулу воде, обнажая кожу под ней. Огненно-рыжие волосы взмыли вверх, освобождённые от своего плена, ореолом окружая бледное, застывшее, но живое лицо. Исчезли кровавые раны на груди, как будто их не было никогда. Рёбра больше не натягивали кожу; не было впалого от истощения живота. Не осталось больше шрамов, следов и увечий.
За небольшим исключением.
Глаза Фонделины Крочесни были закрыты. Только сейчас, присмотревшись, Ястрземский заметил, что её грудь едва заметно поднималась и опускалась.
- Она всё ещё частично на запасном жизнеобеспечении. - будто прочитав его мысли, пояснил Андриевский. - Но её органы уже работают: она дышит самостоятельно.
Ястрземский не ответил, глядя на повисшую посреди капсулы Крочесни. Её поза ничуть не изменилась, оставшись всё такой же безжизненной, как и прежде — будто у марионетки, лишившейся обратной связи. Но теперь в ней появилось что-то возвышенное, почти потустороннее.
Его взгляд упал на запястье Крочесни. Ничто не выдавало того, что кости, мышцы и нервы под кожей были полностью искусственными. Тонкие белые пальцы ладони венчали короткие ногти. Но внимание привлекали не они: на белой коже запястья темнела небольшая точка, будто шрам от зажившей раны.
Сквозной раны.
- Как скоро вы планируете завершить работу? - спросил он вслух, не сводя глаз с тёмной точки на запястье.
- Мы продержим её в операционной среде ещё несколько дней, - ответил Андриевский. - Чтобы проверить, как приживается новая кожа. Если не возникнет осложнений, к началу следующей недели мы сможем перевести её в отдельную палату и начать подготовку к пробуждению, и к концу недели будем готовы пробудить её.
- К тому моменту возможны какие-либо осложнения?
- Осложнения возможны всегда. - покачал головой Андриевский. - Но мы надеемся, что диссоциации не возникнет… даже несмотря на то, что у нас не было доступа к её медицинской истории, и мы не всё смогли воспроизвести. Но мы оставили это. - он кивком указал на темневшие на запястьях и ступнях стигматы.
Ястрземский кивнул. Да, такие напоминания были необходимы: нельзя было рисковать диссоциацией тела и памяти пациентки — отчётливо помнившей, что с ней случилось до того. Пробуждение в чужом теле — особенно сейчас, когда у команды Андриевского не было даже размеров, и косметические работы им пришлось проводить как есть — могло свести Крочесни с ума.
Она была слишком дорогостоящим вложением, чтобы допустить такое.
- Хорошо. - произнёс он. - Вы отлично справились, майор Андриевский.
- Капитан, Ваше превосходительство. - машинально поправил тот.
-
Сложнейшая операция, да ещё и проходящая под покровом абсолютной секретности. Если бы Ястрземский мог планировать настолько далеко, он нашёл бы более опытного и более надёжного врача, чтобы возглавить работу: но здесь планы дали сбой. Расширять круг посвящённых в секрет людей Ястрземский не рискнул.
Но Андриевский справился. Это заслуживало награды.
- Сообщите мне, когда уточните сроки. - добавил он, глядя на застывшего от удивления Андриевского. - В начале следующей недели.
- Я… Я сообщу. - запнулся Андриевский. - Ваше превосходительство…
- Отличная работа. - снова повторил Ястрземский. - И ещё одно, майор: будьте так любезны, сообщите об этом майору Къелльберг. Она и её люди будут обеспечивать безопасность Крочесни, когда та встанет на ноги. Им потребуется время.
Он сделал паузу.
- Думаю, она будет рада услышать об этом первой.
***
Умберто Монтефиори протянул руку, касаясь вспыхнувшей перед ним консоли парламентского интерфейса, и нажал кнопку; консоль мигнула, засчитывая и передавая его голос. На табло, висевшем по левую сторону от президиума, один за другим загорались зелёные огни голосующих делегатов, пока таймер отсчитывал отведённые для голосования секунды. Монтефиори не пришлось долго думать, какой голос отдать. Другим делегациям, по-видимому, требовалось больше раздумий.
Галактика в движении, подумал Монтефиори. Наименьший шаг — шажок! — она делала долгие месяцы.
Таймер остановился. Табло вспыхнуло, и Монтефиори вгляделся в цифры.
Впервые за многие дни у него отлегло от сердца.
Монтефиори выдохнул, откинувшись на спинку кресла, и устало потёр руками лицо. Два месяца. Два месяца официальных обращений, дипломатических нот, выступлений, заседаний и консультаций. Комитет по безопасности неделю тому назад — кульминация: пришлось пойти на большие уступки, но проект резолюции был составлен, рассмотрен, принят и рекомендован Галактическому Совету. И теперь, заслушав все протесты и возражения, Совет проголосовал резолюцию. И принял её.
С точки зрения Монтефиори-гражданина, резолюция была непозволительно мягкой, как моллюски с Вакарины. Она изобиловала обтекаемыми дипломатическими оборотами. Она стеснялась назвать продолжающуюся войну войной; с большим трудом удалось добиться включения термина «вооружённый конфликт». Она даже стеснялась назвать агрессора — Вавилонию! - агрессором, вместо этого призывая к прекращению огня и мирным переговорам «обе стороны». За двести лет со времён Великой войны Монтефиори не мог припомнить ни одного случая, когда Вавилония добровольно садилась бы за стол переговоров. Даже перемирие с Соломанией вавилоняне подписали под бешеным давлением остального Галактического Совета… хотя и не спешили его разрывать.
С точки зрения Монтефиори-дипломата, большую часть сознательной жизни проработавшего в марцианском дипкорпусе, резолюция была лучшим, что можно было получить — выбить, выдавить, выпросить — у галактического сообщества сейчас. Галактика не горела желанием ссориться с Вавилонией — а тем более ссориться из-за Марции. Галактику вполне устраивал сложившийся статус-кво, когда Вавилония аннексировала всё новые и новые системы и миры — желательно, где-то подальше от них. Проще было выстраивать отношения с закрытой и недоверчивой Вавилонией, чем с парой десятков мелких депрессивных систем — как будто бы не менее депрессивного Промежутка было мало. Часть Галактики и вовсе опасалась голосовать за резолюцию — чтобы не навлечь гнев Вавилонии уже на себя. Другая часть не могла голосовать, опасаясь одним голосом в поддержку перечеркнуть свои — в некоторых случаях тянущиеся столетиями — территориальные претензии друг к другу.
Эта мягкая, беззубая, бесхребетная резолюция сейчас была самым лучшим результатом. О худшем Монтефиори не хотел даже думать.
Всего этого не было бы, если бы два месяца назад Марции не повезло. Если бы Фонделина Крочесни не успела предупредить Марцию о вторжении на Кафу, погибнув сама. Если бы Мальхия Зеро и Флот метрополии не встретили вавилонский флот вторжения на орбите и не нанесли ему поражение, погибнув сами. Если бы Марция дрогнула хоть на миг — под вавилонскими снарядами, перед ползучей оккупацией Виттевира, перед ирредентистскими демонстрациями по всей Республике.
Если бы Марция дрогнула, некому было бы призвать Вавилонию к ответу.
- Значит, вот оно. - произнёс мягкий голос у него над плечом, и Монтефиори обернулся, встретившись глазами с Хеельмэ Суумалаани. - Момент истины?