Люси Монтгомери – В паутине (страница 10)
Позже, проснувшись в три часа ночи, дядя Пиппин придумал великолепный ответ на реплику Стэнтона Гранди. Но сейчас ему в голову ничего не приходило. Поэтому он повернулся к Стэнтону спиной и уставился на кувшин, как и все остальные. Кто-то – с вожделением, некоторые – равнодушно, но все – с интересом, естественным при выставлении на всеобщее обозрение семейной реликвии, о которой были наслышаны, но редко имели возможность увидеть собственными глазами.
Сам по себе кувшин ни у кого не вызывал особого восхищения. Если когда-то он и считался красивым, то за прошедшие сто лет вкусы, должно быть, сильно переменились. И все же это, несомненно, великолепная вещь, со своей историей и легендами, и даже Темпест Дарк наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть ее. «Такая вещица, – думал он, – заслуживает определенных почестей, поскольку является символом земной любви, которую она пережила, что и делает ее по-своему священной».
Такие крупные, пузатые штуковины были популярны до правления королевы Виктории. Старый кувшин Дарков явился в этот мир во время правления Георга Четвертого. Половина носика откололась, прямо под ним по корпусу тянулась глубокая трещина. Кувшин украшали завитки розовой позолоты, зеленые и коричневые листья, алые и голубые розы. На одном боку были изображены двое ладных моряков на фоне британского кормового и государственного флагов, оба явно испившие чашу хмельного веселья и изливавшие свои сокровенные чувства, распевая куплет, начертанный над их головами:
На другом боку художник, чьей сильной стороной правописание явно не было, заполнил пустое пространство строками из Байрона:
Читая эти строки, Рэйчел Пенхаллоу почувствовала, как по ее вытянутому лицу катится слеза. Они показались ей печально-пророческими.
Под сломанным носиком стояли имя и дата:
Даже Утопленник Джон обнаружил, что вспоминает, какой прелестной и цветущей была Дженни, когда он на ней женился. Как, черт возьми, жаль, что нельзя оставаться вечно молодым.
Все присутствующие знали романтическую историю старого кувшина Дарков. Гарриет Дарк, уже сотню лет почивавшая на уютном английском кладбище, в 1826 году была стройным светловолосым созданием с бледно-розовыми щечками и большими серыми глазами и имела возлюбленного в лице галантного морского капитана. И сей возлюбленный перед тем, как отправиться в свое, как оказалось, последнее плавание, заказал в Амстердаме кувшин, украшенный завитками, стихами и узлом истинной любви. Он хотел подарить его своей Гарриет на день рождения, поскольку в те времена было принято дарить даме сердца столь крепкие и вместительные сосуды. На обратном пути капитан утонул. Увы, конец истинной любви и верным возлюбленным! Кувшин отправили безутешной Гарриет. Оказывается, сто лет назад сердца тоже разбивались. Год спустя Гарриет, чья весна любви столь внезапно превратилась в осень, была похоронена на кладбище Альдборо, а кувшин перешел к ее сестре, Саре Дарк. Та вышла замуж за своего кузена, Роберта Пенхаллоу. Сара, женщина практичного и совсем не романтического склада ума, использовала кувшин для хранения черносмородинового варенья, которым была знаменита. Шесть лет спустя, когда Роберт Пенхаллоу решил эмигрировать в Канаду, его жена взяла с собой кувшин, полный черносмородинового варенья. Плавание было долгим и бурным; все варенье съели, а кувшин, к несчастью, разбился на три больших осколка. Но Сара Пенхаллоу была женщиной находчивой. Обосновавшись в новом доме, она старательно склеила кувшин с помощью свинцовых белил. Тщательно и прочно, но не слишком мастерски с художественной точки зрения. Сара щедро обмазала трещины свинцовыми белилами, вдавливая их ловкими пальцами. И до сих пор при хорошем освещении в затвердевших комках белил отчетливо проглядывали отпечатки больших пальцев Сары Пенхаллоу.
На протяжении многих лет кувшин хранился в маслодельне, Сара наливала в него сливки, снятые с молока в широких золотисто-коричневых глиняных горшках. На смертном одре она завещала его своей дочери Рэйчел, которая вышла за Томаса Дарка. Рэйчел оставила кувшин сыну Теодору. К тому времени кувшин уже обрел статус семейной реликвии и больше не подвергался унижениям обычной кухонной утвари. Тетя Бекки хранила его в шкафу с фарфором, и на собраниях клана его доставали и рассказывали его историю. Говорили, коллекционер предлагал за него тете Бекки баснословную сумму, но никому из Дарков или Пенхаллоу не пришло бы в голову продать подобное домашнее божество. Кувшин должен оставаться в семье.
Кому же отдаст его тетя Бекки? Этим вопросом молча задавались все присутствующие; одна лишь тетя Бекки знала ответ, но не торопилась оглашать его. Это ее последний прием; ей предстояло многое сделать и еще больше сказать, прежде чем она коснется темы кувшина. Она намеревалась потянуть время и получить от этого удовольствие. Прекрасно понимая, что задуманное ею выведет всех из себя, она лишь сожалела, что не сможет насладиться дальнейшим развитием событий, поскольку ее уже не будет среди живых. Только поглядите на всех этих коров, уставившихся на кувшин! Тетя Бекки расхохоталась так, что затряслась кровать.
– Думаю, – наконец сказала она, вытирая выступившие от смеха слезы, – столь торжественное собрание следует открыть молитвой.
Это заявление произвело эффект разорвавшегося снаряда. Кому, кроме тети Бекки, могло прийти в голову нечто подобное? Все переглянулись, а затем взгляды устремились в сторону Дэвида Дарка – единственного в клане, кто отличался даром произносить молитвы. Обычно Дэвид Дарк в любую минуту был готов читать молитву, но сейчас он этого никак не ожидал.
– Дэвид, – безапелляционно заявила тетя Бекки, – боюсь, наш клан не отличается готовностью преклонить колено в молитве. Вынуждена просить тебя сделать все как положено.
Жена умоляюще взглянула на Дэвида. Она очень гордилась умением мужа произносить прекрасные молитвы. За это она прощала ему все остальное, даже то, что ради экономии керосина он заставлял всю семью раньше ложиться спать и имел ужасную привычку облизывать пальцы после поедания пирожных. Молитвы Дэвида были для нее единственным предметом гордости, и она боялась, как бы он сейчас не отказался.
Несчастный Дэвид не собирался отказываться, хотя ситуация ему совсем не нравилась. Отказаться значило оскорбить тетю Бекки и утратить все шансы на получение кувшина. Откашлявшись, он поднялся. Остальные склонили головы. На веранде оба Сэма, поняв, что происходит, когда их ушей достиг раскатистый голос Дэвида, вынули изо рта трубки. Молитва у Дэвида вышла не лучшая, как признала про себя его жена, но вполне красноречивая и уместная, и Дэвид почувствовал обиду, когда после «Аминь» тетя Бекки заявила:
– Сообщить Богу, что происходит, не равно молитве, Дэвид. Лучше оставить хоть что-то Его воображению, знаешь ли. Но ты, полагаю, сделал что мог. Спасибо. Между прочим, помнишь, как сорок лет назад ты завел старого барана Аарона Дарка в церковный подвал?
Дэвид выглядел глупо, а миссис Дэвид кипела от возмущения. У тети Бекки определенно была гадкая привычка припоминать на людях именно то событие чужой жизни, о котором человек больше всего хотел забыть. Что ж, такова ее натура. Нельзя на нее обижаться, если хочешь получить кувшин. Мистер и миссис Дэвид Дарк выдавили слабые улыбки.
«Ноэль, – подумала Гэй, – сейчас выходит из банка».
– Интересно, – задумчиво произнесла тетя Бекки, – кто самым первым прочел молитву? И о чем он молился? И сколько молитв было произнесено с тех пор?
– И сколько из них были услышаны, – вдруг заговорила – впервые и с горечью – Наоми Дарк.
– Возможно, Уильям И. сможет пролить на это свет, – злобно усмехнулся дядюшка Пиппин. – Насколько я понимаю, он ведет систематический архив всех своих молитв, как исполнившихся, так и нет. Ну, что скажешь, Уильям И.?
– Примерно пятьдесят на пятьдесят, – торжественно ответил Уильям И., вовсе не понимая, отчего некоторые хихикают. – Впрочем, вынужден признать, – прибавил он, – что некоторые ответы весьма… странные.
Что касается Амбросины Винкворт, то Дэвид навеки сделал ее своим врагом, назвав ее в своей молитве «престарелой служанкой», и та бросила на Дэвида ядовитый взгляд.