Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 40)

Вэланси поёжилась. Барни, с опущенными в карманы руками, мрачно рассматривал пол и не заметил этого.

– Думаю, отец тебе про неё рассказал. Она была очень красивой. И я любил её. Да, очень любил. Я не собираюсь отрицать или преуменьшать это теперь. Первая любовь одинокого, романтического мальчишки, и очень настоящая. Я думал, она тоже меня любит. Был глупцом, который повёлся на это. В какой восторг я пришёл, когда она согласилась выйти за меня! Так продолжалось несколько месяцев. Потом я… узнал, что не любит. Случайно подслушал фрагмент разговора. Этого было достаточно. Подруга спросила её, как она выносит сынка доктора Редферна с прошлым из патентной медицины.

«Его деньги позолотят пилюли и подсластят микстуры, – со смехом отозвалась Этель. – Мама сказала мне подцепить его, если у меня получится. Мы на мели. Но фу! Я чувствую запах скипидара каждый раз, когда он приближается».

– Ах, Барни! – воскликнула Вэланси, охваченная сочувствием к нему. Она совершенно забыла о себе, преисполнившись состраданием к Барни и яростью по отношению к Этель Треверс. Как она посмела?

– Что ж, – Барни встал и начал ходить по комнате, – это уничтожило меня. Целиком и полностью. Я оставил цивилизованный мир и эти проклятые лекарства, и отправился на Юкон. Пять лет я слонялся по миру… по всяким чужим местам. Зарабатывал достаточно, чтобы жить, не трогая ни цента из отцовских денег. И однажды я проснулся с осознанием, что Этель меня больше не волнует – никоим образом. Она стала кем-то, кого я знал в другой жизни – вот и всё. Но мне нисколько не хотелось возвращаться к тому, что я оставил. Спасибо, нет. Я был свободен и хотел продолжать в том же духе. Я приехал в Миставис… увидел остров Тома Макмурри. Годом раньше я опубликовал первую книгу, и она невероятно хорошо продавалась… у меня осталась часть гонорара. И я купил остров. Но держался подальше от людей. Я не мог никому доверять. Не верил, что в этом мире есть настоящая любовь или настоящая дружба… по крайней мере, не для меня, не для сына фиолетовых пилюль. Я наслаждался всеми этими дикими историями, которые про меня рассказывали. Боюсь, в нескольких виноват я сам. Добавил слухов загадочными фразами, которые люди трактовали в свете собственных предубеждений.

Потом… появилась ты. Мне пришлось поверить, что ты любишь меня… по-настоящему любишь меня, а не миллионы моего отца. Не оставалось больше причин, почему ты хотела бы выйти за нищего лихача с моим предполагаемым послужным списком. И мне было жаль тебя. О да, я не стану отрицать, что женился на тебе, потому что пожалел. А потом… оказалось, что ты – лучший, самый весёлый и близкий друг, какого только можно вообразить. Умная… преданная… нежная. Ты вернула мне веру в дружбу и любовь. Мир снова показался отличным местом, потому что в нём была ты, милая. Я хотел бы провести вечность так, как мы с тобой жили. Я осознал это в тот момент, когда однажды вечером возвращался и впервые увидел в окнах свет. Знал, что ты меня ждёшь. После долгих лет, которые я провел без ощущения дома, как прекрасно было его обрести. Приходить голодным и знать, что меня ждут хороший ужин, весёлый огонек… и ты.

Но я не понимал, что именно ты значишь для меня, до того момента на рельсах. Тогда я осознал это в один миг. Я понял, что не смогу жить без тебя… и что если я не вытяну тебя вовремя, то лучше мы вместе погибнем. Это сбило меня с ног, лишило чувств. Какое-то время я не мог прийти в себя. Вот почему я вёл себя как осёл. Но в исступление меня привела ужасная мысль о том, что ты можешь умереть. Я всегда боялся мыслей об этом… но думал, что тебе уже ничем нельзя помочь, так что гнал их прочь. Теперь мне пришлось встать лицом к лицу с тем фактом, что тебе грозит смерть и я не смогу жить без тебя. Вчера, возвращаясь домой, я решил, что отвезу тебя ко всем мыслимым специалистам… что тебе точно можно помочь. Я был уверен, что всё не так плохо, как думает доктор Трент, раз те минуты на железной дороге тебе не навредили. Потом я нашёл твою записку… и чуть с ума не сошёл от радости… и немного от страха, что ты всё-таки не слишком привязана ко мне, и ушла, чтобы избавиться от меня. Но теперь всё в порядке, правда, мое сокровище?

Ее, Вэланси, назвали «сокровищем»?

– Я не могу поверить, что ты любишь меня, – беспомощно проговорила она. – Ты не можешь. Зачем, Барни? Конечно, тебе меня жаль… конечно, ты хочешь сделать всё возможное, чтобы распутать то, что происходит. Но так это не распутается. Ты не можешь любить меня… меня.

Она поднялась и трагическим жестом указала на зеркало, висящее над каминной полкой. Несомненно, даже Аллан Тирни не нашел бы красоты в отражённом в нём страдающем, изнурённом личике.

Барни не посмотрел в зеркало. Он посмотрел на Вэланси так, будто ему хотелось схватить её – или стукнуть.

– Не люблю? Вэланси, ты занимаешь всё моё сердце. Я дорожу тобой как бриллиантом. Разве я не обещал, что никогда тебе не солгу? Не люблю? Я люблю тебя всем во мне, что только может любить. Сердцем, душой, умом. Каждая клеточка тела и всё внутри трепещет, когда я вижу тебя. Для меня не существует никого на свете, кроме тебя, Вэланси.

– Ты… хороший актёр, Барни, – проговорила Вэланси, вяло улыбнувшись.

Барни пристально посмотрел на неё.

– Так ты мне не веришь… всё ещё?

– Я… не могу.

– Чёрт побери! – злобно выругался Барни.

Вэланси удивлённо подняла голову. Таким она его никогда не видела. Волчий взгляд! Потемневшие от гнева глаза. Поджатые губы. Мертвенно-бледное лицо.

– Ты не хочешь верить, – елейным от предельной ярости голосом проговорил Барни. – Ты устала от меня. Хочешь вырваться… освободиться. Ты стыдишься пилюль и мази так же, как и она. Твоя стирлинговская гордость не может этого переварить. Было замечательно, пока ты думала, что тебе недолго осталось. Отличная забава… ведь ты легко находила со мной общий язык. Но вечность с сынком старого доктора Редферна – дело другое. О, я отлично понимаю. Я был так глуп… но понял наконец.

Вэланси подошла к нему. Посмотрела в его гневное лицо. И… вдруг рассмеялась.

– Ты сокровище! – произнесла она. – Это всё правда! Ты правда любишь меня! Ты не разозлился бы так сильно, если бы это было ложью.

Секунду Барни молча смотрел на неё. Потом взял её руки в свои с торжествующим смехом счастливого влюблённого.

Дядя Бенджамин, который, замерев от ужаса, стоял перед замочной скважиной, вдруг отвернулся и осторожно прошёл назад к миссис Фредерик и кузине Стиклз.

– Всё в порядке, – ликующе объявил он.

Дорогая крошка Досс! Нужно тут же послать за адвокатом и снова переписать завещание. Он сделает Досс своей единственной наследницей. Именно ей всё и должно достаться.

Миссис Фредерик вернулась к своей утешительной вере в промысел Провидения, достала семейную Библию и сделала запись в разделе «Браки».

Глава 43

– Но Барни, – запротестовала Вэланси через несколько минут, – твой отец… дал мне понять, что ты всё ещё любишь её.

– Похоже на него. Отец настоящий мастак в том, чтобы вводить в заблуждение. Если есть что-то, чего лучше не говорить, можно не сомневаться – он это скажет. Но он неплохой человек, Вэланси. Он тебе понравится.

– Уже нравится.

– И его деньги – не грязные деньги. Он заработал их честным трудом. Его лекарства совершенно безобидны. Даже фиолетовые пилюли приносят людям массу пользы, если они в них верят.

– Но… я не подхожу твоей жизни, – вздохнула Вэланси. – Я не… умная… у меня нет хорошего образования… или…

– Моя жизнь – в Мистависе и во всех диких уголках планеты. Я не собираюсь делать из тебя светскую львицу. Конечно, нам придётся приезжать к отцу… он стар и одинок…

– Но только не в его огромный дом, – взмолилась Вэланси. – Я не смогу жить во дворце.

– Не сможешь опуститься до такого после целого замка? – усмехнулся Барни. – Не переживай, милая. В том доме я и сам не смогу жить. Там белая мраморная лестница с позолоченными перилами – смотрится, как мебельный магазин без этикеток. Но отец им всё равно гордится. Мы купим домик где-нибудь на окраине Монреаля… за городом… но достаточно близко, чтобы часто навещать отца. Думаю, сами его построим. Дом, который строишь сам, куда лучше, чем переходящий из рук в руки. Но лето мы будем проводить в Мистависе. А осень – в путешествиях. Я хочу, чтобы ты увидела Альгамбру… не знаю, что больше похоже на Лазоревый замок из твоих грез. И один сад в Италии, где я показал бы тебе, как над Римом восходит луна, поглядывая сквозь тёмные кипарисы.

– Что может быть милее луны, восходящей над Мистависом?

– Не милее. Другой вид очарования. Их очень много. Вэланси, до этого года ты жила среди некрасивых вещей. Ты не представляешь, каким прекрасным может быть мир. Мы заберёмся в горы, отправимся на поиски сокровищ на базарах Самарканда… найдём волшебство Востока и Запада… пробежимся рука в руке до самого края света. Я хочу открыть для тебя весь мир… увидеть его снова твоими глазами. Дорогая, у меня не получится перечислить всё, что мне хочется тебе показать… совершить вместе с тобой… поговорить с тобой. Это займёт целую жизнь. И стоит всё-таки договориться насчёт того портрета с Тирни.

– Пообещаешь мне кое-что? – серьёзно спросила Вэланси.

– Что угодно, – безрассудно отозвался Барни.