Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 9)

А тот отрывок, который Валенсия пыталась продекламировать в школе в один из пятничных дней? В итоге она сбилась, а вот Оливия была прекрасной чтицей и никогда не сбивалась.

Вечер в Порт-Лоуренсе, в гостях у тети Изабель. Валенсии было десять. Там же гостил Байрон Стирлинг, самодовольный и хитроумный двенадцатилетний мальчишка. Во время утренней молитвы он подобрался поближе и ущипнул Валенсию за худенькую руку так, что та вскрикнула от боли. После молитвы тетя Изабель сделала ей выговор. И Валенсия пожаловалась на Байрона, но тот отказался признать вину. Соврал, будто ее царапнул котенок. Якобы она взяла на колени котенка и играла с ним, вместо того чтобы слушать, как дядя Дэвид произносит молитву. Ему поверили. Мальчикам Стирлинги верили всегда, в отличие от девочек. Валенсию с позором отправили домой из-за ее исключительно дурного поведения и с тех пор очень долго не приглашали к тете Изабель.

Замужество кузины Бетти Стирлинг. Валенсия случайно узнала, что та намерена выбрать ее в подружки невесты, и втайне сияла. Как это было бы славно! Конечно, ей пришлось бы сшить новое платье, новое красивое розовое платье. Бетти хотела, чтобы подружки были одеты в розовое.

Но Бетти не пригласила Валенсию. Та никак не могла понять почему, и лишь много времени спустя, когда тайные слезы разочарования уже высохли, истину поведала ей Оливия. После долгих обсуждений и колебаний Бетти решила, что Валенсия слишком невзрачна и может все испортить. С тех пор минуло девять лет, но и сегодня у Валенсии перехватывало дыхание от укола старой обиды.

Когда ей было одиннадцать, мать заставила ее признаться в том, чего она не совершала. Валенсия долго все отрицала, но в конце концов сдалась и признала себя виновной, лишь бы ее оставили в покое. Миссис Фредерик имела обыкновение принуждать людей ко лжи, не оставляя им иного выбора. Затем мать приказала ей встать на колени в гостиной, между собой и кузиной Стиклс, и произнести: «Боже, прости меня за то, что я не сказала правду». Валенсия повторила эти слова, но, поднявшись с колен, прошептала: «Но, Боже, ты же знаешь, что я сказала правду». Валенсия тогда еще не слышала о Галилее, но в их судьбах имелось что-то общее. Наказание оставалось жестоким даже после того, как она созналась и помолилась.

В одну из зим она пошла в школу танцев. Дядя Джеймс решил, что ей следует посещать уроки, и заплатил за них. Как она ждала! И как возненавидела эту школу! Для нее никогда не находилось партнера, согласного танцевать с дурнушкой. Учителю приходилось ставить мальчика с ней в пару, и обычно тот бывал недоволен. Хотя Валенсия, легкая как пушинка, хорошо танцевала. А вот Оливия, никогда не имевшая недостатка в партнерах, была не слишком грациозна.

Случай с пуговичной нитью, когда ей было десять. У всех девочек в школе имелись пуговичные нити. У Оливии была самая длинная, со множеством красивых пуговиц. Имелась нить и у Валенсии – по большей части пуговицы были простыми, но шесть чудесных, со свадебного платья бабушки Стирлинг, сверкающих золотом и стеклом, намного красивее, чем у Оливии, давали Валенсии некоторое преимущество. Она знала, что каждая девочка в школе завидует таким прекрасным пуговицам. Увидев их на пуговичной нити кузины, Оливия ничего не сказала. Однако на следующий день улицу Вязов посетила тетя Веллингтон. Несколько таких пуговиц, заявила она миссис Фредерик, причитаются Оливии, ведь бабушка Стирлинг приходилась Веллингтонам такой же родней, как и Фредерикам. Миссис Фредерик охотно согласилась. Она не могла позволить себе ссору с тетей Веллингтон. Более того, дело не стоило выеденного яйца. Тетя Веллингтон забрала четыре пуговицы, милостиво оставив Валенсии две. Та сорвала их с нити и бросила на пол – еще тогда не усвоив, что леди не дают волю эмоциям, – и за это была отправлена в кровать без ужина.

Вечеринка у Маргарет Блант. Валенсия так к ней готовилась. На вечеринку был приглашен Роб Уокер, который парой дней раньше, у дяди Герберта на Мистависе, на веранде, освещенной лунным светом, казалось, ею заинтересовался. Однако Роб даже не пригласил ее потанцевать – совсем не замечал. Она, как обычно, простояла у стены. Конечно, это произошло много лет назад. В Дирвуде давно забыли, что Валенсию не приглашали танцевать. Но она помнила все то унижение и разочарование. Ее лицо пылало в темноте, когда она вспоминала себя, стоящую там: жидкие волосы уложены в жалкую прическу, щеки горят – от стыда или оттого, что она щипала их целый час, пытаясь вызвать румянец. А все закончилось нелепыми разговорами о том, что Валенсия Стирлинг нарумянилась ради вечеринки. В те дни в Дирвуде этого было достаточно, чтобы навсегда испортить репутацию. Но репутации Валенсии это не повредило, даже не затронуло ее. Все и так знали, что она не может, как ни пытайся, быть легкомысленной, и просто посмеялись над ней.

«Моя жизнь всегда была второсортной, – пришла к выводу Валенсия. – Все великие жизненные потрясения прошли мимо. Я ни разу не испытала подлинного горя. И любила ли я кого-нибудь по-настоящему? Разве я люблю свою мать? Нет. Это правда, какой бы постыдной она ни казалась. Я не люблю ее и никогда не любила. А что еще хуже, она мне даже несимпатична. Поэтому я и представления не имею, что значит любить. Моя жизнь была пуста… пуста. Нет ничего хуже пустоты. Ничего!» Валенсия страстно и громко произнесла последнее «ничего». Застонала и на время вообще перестала думать о чем-либо, кроме боли. Ее настиг очередной сердечный приступ.

Когда он улегся, что-то произошло с Валенсией, – возможно, наступила кульминация всего, о чем она передумала, с тех пор как получила письмо доктора Трента. Было три часа утра, время горьких укоризн и тяжких раздумий, проклятое, самое тяжелое время. Но иногда именно оно дарит свободу.

– Я всю жизнь пыталась угождать людям и потерпела крах, – сказала она. – Теперь я буду угождать себе. Никогда больше не стану притворяться. Я дышала воздухом фантазий, притворства и уверток. Какой роскошью будет говорить правду! Возможно, я не смогу сделать все, что хочу, но того, чего не хочу, я делать больше не стану. Мама может дуться неделями – меня это уже не озаботит. Отчаяние – это свобода, надежда – рабство.

Валенсия встала и оделась, чувствуя, как оковы спадают с души. Закончив укладывать волосы, она открыла окно и швырнула банку с ароматическими травами через забор, на соседский участок. Та победно грохнула, угодив прямо в плакат на стене, призывавший сохранить «цвет лица, как у школьницы».

– Меня воротит с души от запаха мертвечины, – сказала Валенсия.

Глава IX

Следующие несколько недель серебряную годовщину венчания дяди Герберта и тети Альберты в семействе Стирлинг деликатно вспоминали как момент, «когда мы впервые заметили, что бедняжка Валенсия… стала… немного… ну, вы понимаете».

Никто из Стирлингов, разумеется, не посмел высказать вслух, тем более первым, что Валенсия слегка повредилась рассудком или что разум ее пребывает в некотором беспорядке. Когда дядя Бенджамин воскликнул:

– Она чокнутая, говорю вам, чокнутая! – все посчитали, что он зашел слишком далеко. И если его простили, то лишь по причине возмутительного поведения Валенсии на вышеуказанном торжестве.

Впрочем, миссис Фредерик и кузина Стиклс еще до ужина заметили кое-что тревожное. Все, разумеется, началось с розового куста, и с тех пор Валенсия уже не была прежней. Казалось, она совсем не расстроена молчанием матери. Более того, не замечает его. Она отказалась принимать фиолетовые пилюли и микстуру Редферна. Холодно объявила, что более не намерена откликаться на прозвище Досс. Посоветовала кузине Стиклс не носить брошь с волосами покойной кузины Артемес Стиклс. Передвинула кровать в своей комнате в другой угол. Читала «Магию крыльев» воскресным днем, а на упрек кузины Стиклс ответила:

– Ах, а я и позабыла, что сегодня воскресенье. – И продолжила чтение.

Став свидетелем вопиющего поведения Валенсии, которая съехала по перилам, кузина Стиклс не рассказала об этом миссис Фредерик – бедняжка Амелия была и так достаточно расстроена. Но каменное молчание миссис Фредерик рухнуло после декларации Валенсии в субботу вечером. Та объявила, что больше не собирается посещать англиканскую церковь.

– Больше не пойдешь в церковь?! Досс, ты отказываешься…

– Нет, я буду ходить в церковь, – легко ответила Валенсия. – Пресвитерианскую. А в англиканскую не стану.

Это было еще хуже. Обнаружив, что тактика оскорбленного достоинства больше не срабатывает, миссис Фредерик обратилась к слезам.

– Что ты имеешь против англиканской церкви? – простонала она.

– Ничего, кроме того, что ты вечно заставляла меня ходить туда. Если бы то была пресвитерианская церковь, я бы пошла в англиканскую.

– Мыслимо ли говорить такие вещи родной матери? Воистину неблагодарность детей хуже укуса ядовитой змеи.

– А разве мыслимо говорить такие вещи родной дочери? – спокойно спросила Валенсия.

Вот почему ее поведение на серебряной свадьбе удивило миссис Фредерик и Кристин Стиклс гораздо меньше, чем всех остальных. Они даже сомневались, разумно ли брать туда смутьянку, но в конце концов решили, что, если оставить ее дома, пойдут разговоры. Возможно, что она поведет себя как обычно и никто не заподозрит, что с нею что-то не так. По особой милости Провидения воскресным утром хлынул ливень, поэтому Валенсия не исполнила свою угрозу отправиться в пресвитерианскую церковь.