Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 11)

Маленькая кузина Джорджиана. Довольно славная, скромная, но на редкость унылая. Всегда выглядит так, словно ее только что накрахмалили и отгладили. Не смеет ничего себе позволить. Находит удовольствие только в похоронах. Обретает уверенность рядом с покойником, ведь с ним уже ничего не может случиться. Не то что с живыми: пока ты жив, дни твои наполнены страхом.

Дядя Джеймс. Красивый, черноволосый, с седыми бакенбардами и саркастической складкой похожих на капкан губ. Его любимое занятие – писать критические письма в газету «Христианское время», нападая на современные нравы. Валенсию всегда интересовало, выглядит ли он так же величаво, когда спит. Неудивительно, что его жена умерла молодой. Валенсия помнила ее. Симпатичное, искреннее существо. Дядя Джеймс лишил ее всего, чего она хотела, и осыпал тем, что ей не было нужно. Он убил ее – законным способом. Она погасла и увяла.

Дядя Бенджамин, одышливый, с кошачьим ртом. Под глазами огромные мешки, в которых не хранится ничего ценного.

Дядя Веллингтон. У этого лицо длинное, блеклое, шевелюра соломенного оттенка. Сей «истинный Стирлинг», худой и сутулый, своим непомерно высоким морщинистым лбом и рыбьими глазами напоминал Валенсии карикатуру на самого себя.

Тетя Веллингтон. Крещена именем Мэри, но все зовут ее по имени мужа, чтобы отличить от двоюродной бабушки Мэри. Массивная, величественная, степенная леди. Красиво уложенные седые волосы. Дорогое, модное, расшитое бисером платье. Родинки удалены с помощью электроэпиляции (тетя Милдред посчитала это грубым вмешательством в Божий промысел).

Дядя Герберт с ежиком седых волос и тетя Альберта, имеющая привычку неприятно кривить рот при разговоре и пользующаяся репутацией великой альтруистки, приобретенной за счет раздачи ненужных ей вещей. Эту пару Валенсия строго судить не стала. Они ей нравились, хоть и были, по выражению Милтона, «глупо хорошими». Одно только оставалось для нее непостижимой загадкой: зачем тетя Альберта повязывает черные бархатные ленты над пухлыми, в ямочках локтями?

Затем взгляд Валенсии обратился через стол на Оливию, которую всю жизнь ей приводили в пример как образец красоты, примерного поведения, хороших манер и успешности. «Почему ты не можешь держать себя как Олив, Досс? Что у тебя за осанка, Досс? Вот у Оливии… Поучись говорить красиво у Оливии, Досс… Почему бы тебе не попытаться, Досс?»

Эльфийские глаза Валенсии утратили насмешливый блеск, исполнившись задумчивой печали. Невозможно игнорировать или презирать Оливию. Невозможно отрицать, что она красива и успешна, кое в чем даже неглупа. Может быть, рот ее крупноват, может, слишком уж охотно она показывает свои красивые, белые и ровные, зубы, когда смеется. Но что ни говори, дядя Бенджамин прав: Оливия – «потрясающая девушка». Да, в душе своей Валенсия соглашалась с тем, что совершенство Оливии потрясает.

Густые золотисто-каштановые волосы тщательно уложены и перехвачены сверкающей лентой. Голубые глаза в пол-лица сияют из-под густой завесы шелковистых ресниц. Кожа в вырезе платья нежно-розовая, шея белоснежная. В уши вдеты крупные жемчужины, голубоватый бриллиант полыхает на длинном, ровном белом пальце с изящной розовой миндалиной ногтя. Мрамор рук так и светится сквозь зеленый шифон и паутину кружев. Валенсия вдруг порадовалась, что ее собственные тощие руки скромно укутаны в коричневый шелк. Затем подвела итог прелестям Оливии: высокая, величавая, исполненная уверенности в себе. Наделенная всем, чего лишена Валенсия. Взять хотя бы эти игривые ямочки на щеках и подбородке. «Женщина с ямочками всегда пробьет себе дорогу», – подумала Валенсия, выставив еще один счет судьбе, не одарившей ее хотя бы одной соблазнительной ямочкой.

Человек, не знавший, что Оливия всего на год моложе Валенсии, решил бы, что между ними разница лет в десять по меньшей мере. И никто не пугал кузину перспективой остаться в старых девах. С юных лет Оливию окружала толпа пылких поклонников, и туалетный столик ее всегда был завален ворохом визитных карточек, фотографий, программок и приглашений. В восемнадцать, окончив Хавергал[10], Оливия помолвилась с Уиллом Десмондом, начинающим адвокатом. Десмонд умер, и Оливия скорбела о нем два года. В двадцать три у нее случился сумасшедший роман с Дональдом Джексоном. Но чета Веллингтон не одобрила его, и в конце концов послушная Оливия порвала с поклонником. И что бы там ни говорили посторонние, никто из Стирлингов не заикался, будто Дональд первый к ней охладел. Как бы то ни было, третья попытка Оливии снискала всеобщее одобрение. Сесил Прайс, умница и красавец, был к тому же «одним из порт-лоуренсовских Прайсов». Оливия была помолвлена с ним три года. Он только что кончил учиться на инженера-строителя, и пара собиралась пожениться, как только Прайс подпишет контракт с приличным работодателем. Сундук с приданым Оливии был переполнен изысканными вещами, и она уже поведала Валенсии, каким будет ее свадебное платье. Кружева на шелковой подкладке оттенка слоновой кости, белый атласный шлейф, отороченный бледно-зеленым жоржетом, фамильная вуаль из брюссельского кружева. Валенсия знала также – хотя Оливия ей и не говорила, – что подружки невесты уже выбраны и ее среди них нет.

Еще в детстве Валенсия стала для Оливии кем-то вроде наперсницы, возможно, потому, что единственная в ответ не надоедала собственными секретами. Оливия делилась с Валенсией всеми подробностями своих амурных историй еще с тех пор, как в школе мальчики стали забрасывать ее любовными письмами. Валенсия не могла успокаивать себя мыслями, что истории эти придуманы. Они действительно происходили. Многие мужчины, не считая тех трех счастливчиков, сходили с ума по кузине.

– Не знаю, что находят во мне эти несчастные идиоты, что заставляет их глупеть еще больше, – говорила Оливия.

Валенсию так и подмывало ответить: «Я тоже не знаю», но чувство справедливости и такт сдерживали ее. Она знала, и очень хорошо. Просто Оливия Стирлинг принадлежала к породе тех девушек, по которым мужчины сходят с ума, и это было столь же очевидно, как и то, что она, Валенсия, – одна из тех, на кого ни один мужчина не взглянет дважды.

«При всем том, однако, – думала Валенсия, подводя итог с новой, безжалостной уверенностью, – она похожа на утро без росы. В ней чего-то не хватает».

Глава XI

Поначалу ужин тянулся медленно и чинно, как это было принято у Стирлингов. В комнате было холодно, несмотря на календарь, и тетя Альберта включила газовое отопление. Все семейство завидовало ее газовому отоплению, кроме Валенсии. Чудесные камины топились дровами в каждой комнате ее Голубого замка, когда наступали прохладные осенние вечера, и она бы лучше замерзла до смерти, чем согласилась на кощунство газовых горелок.

Дядя Герберт, предлагая тете Веллингтон отведать холодного мяса, выдал свою традиционную шутку: «У Мэри был барашек»[11]. Тетя Милдред поведала известную всем старую историю про то, как однажды нашла кольцо в утробе индейки. А дядя Бенджамин поделился излюбленной, всем наскучившей байкой про одну знаменитость, которую он однажды, еще в пору ее безвестности, поймал и наказал за кражу яблок. Настал черед двоюродной кузины Джейн, и она описала страдания, причиняемые ей больным зубом. Тетя Веллингтон, в свою очередь, восхитилась серебряными чайными ложками тети Альберты и пожаловалась, что одна из ее собственных пропала.

– Это поставило крест на всем наборе. Я так и не смогла подобрать подходящую замену. А его подарила мне на свадьбу моя дорогая тетя Матильда.

Тетя Изабель сокрушалась о том, как изменились, и не в лучшую сторону, времена года, и не могла понять, что стряслось с прежними прекрасными веснами. Что до кузины Джорджианы, то она, по обыкновению, обсуждала последние похороны и громко вопрошала, «кто из нас будет следующим». Она никогда не снисходила до употребления слова «умрет», невыносимого для тонко чувствующих натур. Валенсия подумала, что могла бы дать ей ответ.

Кузина Глэдис, как всегда, жаловалась. Гостящие у нее племянники общипали все бутоны с домашних растений и замучили лучший выводок цыплят – «затискали некоторых почти до смерти».

– Мальчики есть мальчики, – дипломатично напомнил дядя Герберт.

– Но им не обязательно быть злобными дикими зверьками, – возразила кузина Глэдис, оглядевшись вокруг – оценят ли ее остроумие.

Улыбнулись все, кроме Валенсии, и кузина Глэдис это запомнила. Несколько минут спустя, перемывая косточки некой Элен Гамильтон, кузина назвала ее «одной из тех застенчивых дурнушек, что не могут найти себе мужа», и многозначительно взглянула на Валенсию.

Дядя Джеймс, посчитав, что разговор скатился до уровня сплетен, попытался поправить дело и вовлечь родню в отвлеченную дискуссию о «величайшем счастье». Каждого из присутствующих он спросил, как тот его себе представляет.

Тетя Милдред считала, что величайшее счастье для женщины – быть «любящей и любимой женой и матерью». Тете Веллингтон счастьем представлялось путешествие в Европу. Оливии – карьера оперной дивы, великой, как Тетраццини[12].

Лично для нее, скорбно заметила кузина Глэдис, величайшим счастьем было бы полное избавление от неврита. Кузина Джорджиана усматривала его в «возвращении дорогого умершего брата Ричарда». Счастье следует искать в «поэзии жизни», туманно посоветовала тетя Альберта и углубилась в распоряжения горничной по хозяйству, дабы избежать расспросов, что она имела в виду. Величайшее счастье, сказала миссис Фредерик, с любовью служить другим, а кузина Стиклс и тетя Изабель с нею согласились. Последняя – возмущенно, видимо посчитав, что миссис Фредерик похитила ветер из ее парусов, высказав эту мысль первой.