Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 13)
– Одно это показывает, что с ним что-то не так, – добавила тетя Изабель.
– Так всегда думают люди, которые не любят кошек, – сказала Валенсия, с удовольствием набрасываясь на десерт.
– У этого человека нет друзей, кроме Ревущего Абеля, – обронил дядя Веллингтон. – Но и Ревущему Абелю стоило держаться от него подальше, по примеру всех остальных. Так было бы лучше для… для некоторых членов его семьи.
Этим неудачным замечанием дядя Веллингтон вызвал неудовольствие своей супруги. Укоризненный взгляд тети Веллингтон напомнил ему, что он забылся, а между тем за столом присутствуют невинные создания.
– Если вы имеете в виду, – взволнованно заговорила Валенсия, – что Барни Снейт – отец ребенка Сесилии Гай, то это неправда. Злобная ложь.
Несмотря на все свое негодование, Валенсия была весьма довольна тем, какое выражение приняли лица вокруг праздничного стола. Ничего подобного она не наблюдала с того дня, семнадцать лет назад, когда на маленькой вечеринке тети Глэдис стало известно: Валенсия принесла из школы
Несчастная миссис Фредерик была на грани душевного изнеможения. Она верила – или притворялась, будто верит, – что Валенсия до сих пор остается в неведении относительно того, откуда берутся дети. Верит, что их находят в капусте.
– Тише, тише! – умоляла кузина Стиклс.
– Да не собираюсь я молчать, – упрямилась Валенсия. – Я молчала всю свою жизнь. Если вздумается – буду кричать. Лучше не вынуждайте. И хватит болтать чушь о Барни Снейте.
Валенсия и сама не вполне понимала причину своего негодования. Какое ей дело, что Барни Снейту приписывают разные преступления и проступки? И почему всего нестерпимей ей кажется утверждение, будто он мог совратить и бросить несчастную малышку Сесилию Гай? Последнее было для нее невыносимо. Ее не трогало, когда его называли вором, растратчиком или уголовником, но корежило от мысли, что он был возлюбленным Сесилии Гай, погубившим несчастную. Она вспоминала те две случайные встречи и его лицо – кривую, загадочно-привлекательную улыбку, тонкие, чувственные, почти аскетические губы, его вечно открытую бесшабашность. Человек с такой улыбкой мог убить или украсть, но не предать. Она вдруг возненавидела всех, кто дурно говорил или думал о нем.
– Когда я была юной девушкой, мне не приходили в голову подобные вещи, Досс, – уничижающе заявила тетя Веллингтон.
– Но я не юная девушка, – парировала Валенсия. – Разве не вы убеждали меня в этом? А вы все злобные, бесчувственные сплетники. Почему бы вам не оставить в покое бедную Сисси Гай? Она умирает. Что бы она ни сделала, Бог или дьявол достаточно наказали ее за это. Вам не нужно стараться. А что касается Барни Снейта, единственное его прегрешение – это то, что он живет сам по себе и занимается своим делом. Он вполне может обойтись без вас. Но это, разумеется, непростительный грех, если смотреть на него с позиции вашего жалкого снобизма. – Заключительное слово отчеканилось внезапно, и Валенсия почувствовала, что оно пришло к ней по вдохновению. Именно такими они и были, жалкие снобы, и никто из них не имел права учить других.
– Валенсия, твой бедный отец перевернулся бы в гробу, если бы мог слышать тебя, – простонала миссис Фредерик.
– Осмелюсь сказать, ему бы захотелось этого хотя бы ради разнообразия, – с вызовом ответила Валенсия.
– Досс, – мрачно начал дядя Джеймс, – десять заповедей никто не отменял, особенно пятую. Ты не забыла об этом?
– Нет, – отозвалась Валенсия, – но, сдается мне, вы их забыли, особенно девятую[14]. Вы когда-нибудь думали, дядя Джеймс, какой скучной была бы жизнь без десяти заповедей? Ведь привлекает только запретное.
Но она слишком уж разошлась и по некоторым безошибочным приметам поняла, что скоро ее настигнет приступ сердечной боли. Он не должен застать ее здесь. И Валенсия поднялась со стула:
– Я иду домой. Я и пришла-то лишь ради ужина. Он был хорош, тетя Альберта, хотя ваш соус для салатов недостаточно острый, щепотка кайенского перца ему бы не помешала.
Никто из потрясенных гостей не мог вымолвить ни слова, пока в сумерках не закрылась калитка за Валенсией, а затем…
– У нее горячка. Я же говорила, что у нее горячка, – проблеяла кузина Стиклс.
Дядя Бенджамин жестоко хлопнул по столу пухлыми ладонями.
– Она чокнулась. Говорю вам, она чокнулась, – сердито пробормотал он. – Все свидетельствует об этом. Абсолютно сумасшедшая.
– Право, Бенджамин, – мягко произнесла кузина Джорджиана, – не стоит высказывать таких резких суждений. Вы должны помнить, что сказал наш дорогой старый Шекспир: милосердие не мыслит зла.
– «Милосердие»! Чепуха! – фыркнул дядя Бенджамин. – В жизни не слышал, чтобы молодая женщина несла этакую чушь. Говорить о вещах, о которых и подумать-то стыдно. Оскорблять! Унижать нас! Она заслуживает хорошей порки, и я бы сам этим занялся. Ха-ах! – И дядя Бенджамин хватил полчашки обжигающего кофе.
– Вы полагаете, свинка может так повлиять на человека? – напряглась кузина Стиклс.
– Вчера я открыла зонтик в доме, – просипела кузина Джорджиана. – Так и знала, что это добром не кончится.
– Вы не пытались измерить ей температуру? – спросила кузина Милдред.
– Она не позволила Амелии поставить градусник под язык, – проскулила кузина Стиклс.
Миссис Фредерик не могла более сдерживать слезы. Вся твердость ей изменила.
– Должна сказать, – пожаловалась она, – что Валенсия очень странно ведет себя уже две недели. Она немножко не в себе – Кристин может подтвердить. Я надеялась, что это из-за ее вечных простуд. Но дело, должно быть, в чем-то похуже.
– Мой неврит возвращается, – сообщила кузина Глэдис, кладя руку на голову.
– Не плачь, Амелия, – сочувственно призвал дядя Герберт и нервно пригладил свой седой ежик. Он ненавидел «семейный гвалт» и находил очень невежливым со стороны Досс устроить такое на его серебряной свадьбе. Кто бы мог предположить?..
– Вы должны показать ее врачу. Возможно, это… приступ безумия. Сейчас такое не редкость, правда?
– Я… вчера предлагала ей проконсультироваться с врачом, – поделилась миссис Фредерик, – но она сказала, что не пойдет к врачу – не пойдет, и все! О, конечно, я ужасно тревожусь!
– И она отказалась принимать настойку Редферна, – поддала жару кузина Стиклс.
– А также что-либо другое, – добавила миссис Фредерик.
– И собирается пойти в пресвитерианскую церковь, – вспомнила кузина Стиклс, утаив, к ее чести, историю с перилами.
– Это как раз доказывает, что она чокнутая, – прорычал дядя Бенджамин. – Я заметил что-то странное в ней в ту минуту, когда она вошла. Даже еще раньше. – Тут ему вспомнились марьяж и мираж. – Все, что она сегодня говорила, свидетельствует о пошатнувшемся разуме. Взять хотя бы ее вопрос: «Это жизненно важная часть?» Есть ли в нем хоть какой-то смысл? Никакого! Ничего подобного не случалось со Стирлингами. Это, должно быть, от Венсбарра передалось.
Бедная миссис Фредерик была слишком сломлена, чтобы возмутиться.
– Никогда не слышала ничего такого про Венсбарра, – только и прошептала она.
– Твой отец был довольно странным, – не отступался дядя Бенджамин.
– Бедный папа был… особенным, – всхлипнула миссис Фредерик, – но не тронутым.
– Да он всю жизнь разговаривал точно так же, как Валенсия сегодня, – настаивал дядя. – Считал себя новым воплощением своего прапрадедушки. Я слышал, как он это говорил. Не убеждайте меня, что человек, верящий в подобные вещи, разумен. Все-все, Амелия, хватит хныкать. Конечно, Досс устроила сегодня ужасный спектакль, но она не виновата. Старые девы склонны чудить. Если бы она вовремя вышла замуж, с ней бы такого не случилось.
– Никто не хотел на ней жениться, – огрызнулась миссис Фредерик, заподозрив, что камень брошен в ее огород.
– Одно хорошо: здесь все свои, – прохрипел дядя Бенджамин. – Мы можем сохранить все в семье. Завтра я отведу ее к доктору Маршу. Уж я-то знаю, как обращаться с упрямицами. Это будет наилучший выход, не так ли, Джеймс?
– Совет врача нам, определенно, не помешает, – согласился дядя Джеймс.
– Всё, договорились. А ты, Амелия, пока веди себя так, будто ничего не произошло, а сама наблюдай за нею. Не позволяй оставаться одной. Скажу больше: не позволяй спать одной в комнате.
Миссис Фредерик вновь запричитала:
– Я не смогу. Позавчера вечером я предложила, чтобы Кристин спала в ее комнате. Досс решительно отказалась – и заперла дверь. О, ты не знаешь, как она изменилась. Она не работает. По крайней мере, не шьет. Обычную домашнюю работу, конечно, выполняет, но гостиную вчера утром не подмела, хотя мы всегда – всегда! – подметаем ее по четвергам. Сказала, что подождет, пока там будет грязно. «Ты предпочла бы подметать грязную комнату?» – спросила я ее. Она сказала: «Конечно. Тогда я увижу результат своей работы». Подумать только!
Дядя Бенджамин задумался.
– А еще из ее комнаты исчезла банка с ароматическими травами, – произнесла кузина Стиклс с таинственным придыханием. – Я нашла осколки под окном. Она не сказала нам, как это вышло.
– Никогда бы не подумал такого о Досс, – заметил дядя Герберт. – Я всегда был уверен, что девушка она тихая и разумная. Несколько недалекая, но разумная.
– В этом мире можно быть уверенным разве что в таблице умножения, – изрек дядя Джеймс, чувствуя себя как никогда умным.