Люси Монтгомери – Энн из Эйвонли (страница 30)

– Это моя мамочка, – с гордостью и любовью произнес Пол. – Я попросил бабушку повесить портрет здесь, чтобы, просыпаясь утром, сразу его видеть. Теперь я не прошу оставить свет, когда ложусь спать – мама всегда со мной. Папа знал, какой подарок обрадует меня больше всего, хотя напрямую не спрашивал. Разве не чудесно, что папы так много знают?

– Твоя мама очень красивая, Пол, и ты чем-то похож на нее. Только глаза и волосы темнее, чем у тебя.

– У нас с папой глаза одного цвета, – сказал Пол, собирая по комнате разные подушечки, чтобы Энн было удобнее сидеть в кресле у окна. – А волосы у него седые. Очень густые, но седые. Ведь папе почти пятьдесят. Это достаточно солидный возраст. Но возраст выдает его только снаружи, внутри он моложе многих. Садитесь вот сюда, учительница, а я пристроюсь у ваших ног. Можно положить голову к вам на колени? Мы так с мамочкой часто сидели. Как замечательно!

– А теперь расскажи мне, что странного в твоих рассказах нашла Мэри Джо, – спросила Энн, поглаживая густые кудри мальчика. Уговаривать Пола не пришлось, он с радостью делился своими мыслями… По крайней мере, с родственными душами.

– Некоторые мысли пришли мне на ум как-то вечером в ельнике, – мечтательно заговорил Пол. – Не то чтобы я верил в это, просто мечтал. Вы понимаете? Рассказать об этом было некому, кроме Мэри Джо. Она как раз в кухне месила тесто. Я сел на скамейку рядом и сказал: «Знаешь, Мэри Джо, о чем я думаю? Что эта яркая вечерняя звезда – маяк на земле, где живут феи». «Ну и чудак ты, Пол, – отозвалась Мэри Джо. – Никаких фей на свете нет». Я по-настоящему рассердился. Будто я не знаю, что их нет, однако могу же думать, что они есть. Я сдержался и терпеливо продолжил: «А еще, Мэри Джо, я думаю, что после захода солнца на землю спускается ангел – сильный, высокий, белый ангел с серебряными крыльями – и поет колыбельную песню птицам и цветам, и тем их убаюкивает. Некоторые дети ее тоже слышат, если умеют слушать». Тогда Мэри Джо воздела руки в муке со словами: «Какой же ты странный мальчик! Прямо в страх вгоняешь!» Вид у нее действительно был испуганный. Пришлось выйти на крыльцо и остальное шепотом рассказать саду. У нас в саду есть засохшая березка. Бабушка говорит, что ее сгубил ветер, несущий с моря соленые брызги. А мне кажется, что дриада этой березы была глуповата – ушла посмотреть на мир и заблудилась. А покинутое деревцо почувствовало себя одиноким и умерло от разбитого сердца.

– Когда бедной глупой дриаде наскучит слоняться по свету, она вернется к своей березке, и тут уже ее сердце разорвется от горя, – продолжила Энн.

– Но глупые дриады должны нести ответственность за свои поступки, как и люди, – серьезно заявил Пол. – А знаете, что я думаю о молодом месяце? Что это позолоченная лодочка, полная фантазий.

– И когда она натыкается на облако, некоторые из них катятся вниз и попадают в сны.

– Именно так и происходит. Вы все понимаете. Еще я думаю, что фиалки – это лоскутки, попадавшие на землю, когда ангелы прорезали в небе дырки, чтобы ярче светили звезды. Лютики сотворены из старых солнечных лучей, а душистый горошек на небесах превращается в бабочек. Теперь скажите, учительница, есть ли в этих мыслях что-то ненормальное?

– Нет, дорогой, ничего ненормального в них нет. Просто они необычные и прекрасные, особенно в устах маленького мальчика, и людям, которые вообразить такое никогда не смогут, сколько бы ни пытались, проще так думать. Не переставай мечтать, Пол… Верю, что в будущем ты станешь поэтом.

Дома Энн встретил мальчик совершенно другого склада. Дэви сидел надутый, дожидаясь, когда его уложат в постель. После того, как Энн помогла ему раздеться, он прыгнул в постель и зарылся лицом в подушку.

– Дэви, ты забыл прочесть вечерние молитвы, – мягко упрекнула его Энн.

– Ничего я не забыл, – ответил с вызовом Дэви. – Больше никогда не буду молиться. И перестану пытаться стать хорошим. Я могу из кожи вон вылезти, но ты все равно будешь больше любить Пола Ирвинга. Так что лучше я останусь плохим, все веселее.

– Я вовсе не люблю Пола Ирвинга больше, – серьезно сказала Энн. – Я вас обоих люблю – только по-разному.

– А я б хотел, чтобы одинаково, – нахохлился Дэви.

– Нельзя одинаково любить двух разных людей. Разве ты одинаково любишь Дору и меня?

Дэви сел в постели и задумался.

– Нет… – признался он наконец. – Дору я люблю, потому что она мне сестра, а тебя – просто потому, что ты – это ты.

– А я люблю Пола, потому что он Пол, а тебя – потому что ты Дэви, – весело отозвалась Энн.

– Тогда я, пожалуй, буду снова молиться. – Дэви не смог противиться этой железной логике. – Но сегодня не хочется снова выбираться из постели. Лучше я утром прочитаю молитвы два раза. Ведь получится то же самое, правда?

Энн так не считала. Поэтому Дэви скатился с кровати и встал на колени. Помолившись, он откинулся назад, усевшись на босые темные пятки, и поднял глаза на Энн:

– А я стал лучше, Энн.

– Конечно, лучше, Дэви, – ответила Энн, всегда отдававшая должное хорошим начинаниям.

– Я сам это чувствую, – доверительно сказал Дэви, – и расскажу тебе почему. Сегодня Марилла дала мне два куска хлеба с вареньем – для меня и для Доры. Один кусок был намного больше другого, а кому какой, Марилла не сказала. И я отдал большой – Доре. Ведь я хорошо поступил?

– Очень хорошо. И по-мужски.

– Дора была не такая уж голодная, – признался Дэви. – Она съела только половину куска, а остальное отдала мне. Но я-то не знал, что она так поступит. Значит, я все-таки хороший?

В сумерках, прогуливаясь у Ключа Дриады, Энн увидела, как из темноты Зачарованного Леса выходит Гилберт Блайт, и неожиданно осознала, что он уже не прежний школьник. Гилберт возмужал; теперь перед ней стоял высокий, молодой, широкоплечий мужчина с открытым, честным лицом и ясными, незамутненными глазами. Энн не могла не заметить, как красив Гилберт, хотя его внешность и не укладывалась в ее представление об идеальном мужском облике. Они с Дианой давно уже создали свой идеал мужчины, их вкусы оказались схожи. Он должен быть высоким, утонченно красивым, с меланхолическим, загадочным взглядом и мягким, проникновенным голосом. В лице Гилберта не было ничего меланхолического или загадочного, но, впрочем, в дружбе это не имеет значения.

Гилберт присел на траву рядом с источником, с удовольствием глядя на Энн. Если бы ему предложили нарисовать портрет идеальной женщины, портрет в точности повторил бы облик Энн, включая те семь милых веснушек, которые до сих пор ранили ее душу. Гилберт во многом еще оставался мальчиком, и он, как и все остальные юноши его возраста, мечтал о будущем, и в его мечтах всегда присутствовала девушка с большими, ясными серыми глазами и лицом тонким и нежным, как прекрасный цветок. И он решил, что должен сделать все, чтобы стать достойным такой богини. Даже в таком тихом местечке, как Эйвонли, было достаточно искушений, а в Уайт-Сэндз молодежь и вовсе была бойкой, но Гилберт при всей своей популярности хотел быть достойным дружбы, а в будущем, возможно, и любви Энн. Он внимательно следил за каждым своим словом, за каждой мыслью и действием, боясь осуждения ее ясных и честных глаз. Она имела над ним ту неосознанную власть, какую каждая девушка с высокими и светлыми идеалами имеет над друзьями, сохраняя эту власть до тех пор, пока их не утратит. Особенно восхищало Гилберта в Энн то, что она никогда не опускалась до мелочных разборок, таких частых между девушками, – обманов, зависти, соперничества за первенство. Энн всегда держалась в стороне от этого и поступала так бессознательно, не преследуя никакой выгоды – просто подобное поведение было чуждо ее открытой, порывистой натуре, кристально чистой в желаниях и устремлениях.

Гилберт не пытался облечь свои мысли в слова, потому что твердо знал, что Энн безжалостно пресечет в зародыше все разговоры о чувствах или – что еще хуже – рассмеется ему прямо в лицо.

– Рядом с этой березкой ты сама как настоящая дриада, – пошутил он.

– Я люблю березы, – сказала Энн, касаясь щекой нежной атласной коры стройного деревца, и движения ее при этом были полны естественной грации.

– Тогда тебе будет приято услышать, что мистер Мейджор Спенсер решил высадить ряд белых берез вдоль дороги у своей фермы, выразив тем самым солидарность с «Обществом», – сказал Гилберт. – Он говорил со мной об этом сегодня. Мейджор Спенсер – самый прогрессивный житель Эйвонли, настоящий гражданин. И мистер Уильям Белл подхватил эстафетную палочку – он собирается устроить живую изгородь из пихт вдоль главной дороги и дорожки, ведущей к его дому. Наши дела получают поддержку. Сомнения остались позади – мы обрели признание. Старшее поколение стало проявлять интерес к нашему начинанию, и в Уайт-Сэндз тоже появились желающие примкнуть к «улучшателям». Даже Илайша Райт изменил свое мнение об «Обществе», как только услышал на пикнике от американцев из Отеля восторженные отзывы о насаждениях на обочинах. Наши дороги они называют самыми красивыми на острове. А когда, в свое время, и остальные фермеры последуют доброму примеру мистера Спенсера – посадят декоративные растения и устроят живые изгороди перед своими фермами – Эйвонли будет самым красивым поселком в нашей провинции.