Люси Монтгомери – Джейн с Холма над Маяком (страница 41)
– Просто мы теперь будем проводить вместе не зиму, а лето. Вот и вся разница, Джоди. И это будет даже замечательнее. Станем плавать… я тебя научу кролем. Мама говорит, что ее подруга миссис Ньютон проводит тебя до Сэквилла, а там тебя встретит мисс Джустина Титус. И еще мама обещала купить тебе одежду.
– Интересно, когда я попаду на Небо, там будет так же замечательно? – срывающимся голосом спросила Джоди.
Джейн тосковала по Джоди после ее отъезда, однако ее собственная жизнь становилась все более наполненной. Ей теперь очень нравилось в Святой Агате. У нее сложились неплохие отношения с Филлис, и тетя Сильвия заявила, что никогда еще не видела такого превращения из буки в общительного ребенка. Дяде Уильяму больше не удавалось ее «срезать» вопросами о столицах. Дядя Уильям постепенно пришел к выводу, что в этой Виктории что-то есть, а Джейн вдруг обнаружила, что очень неплохо относится к дяде Уильяму. А что до бабушки… Мэри однажды сказала Фрэнку, что у нее просто сердце радуется тому, что мисс Виктория научилась давать отпор старой хозяйке.
– Хотя «давать отпор» – не совсем подходящие слова. Просто мадам больше не может на нее давить, как раньше. Чего бы она ни говорила, мисс Викторию ей больше не пронять. И уж как ее это бесит! Она один раз при мне просто побелела от ярости, когда сказала что-то ужасно ядовитое, а мисс Виктория ей ответила почтительным тоном, из которого было понятно, что плевать она хотела на все, что ей говорят Кеннеди.
– Вот бы и мисс Робин такому выучиться, – вздохнул Фрэнк.
Мэри покачала головой:
– Ей уже поздно. Слишком давно она у старой хозяйки под каблуком. В жизни той не перечила, кроме одного-единственного раза, да и тогда сильно об этом пожалела – ну, так люди говорят. Да и вообще, не той она породы кошка, что мисс Виктория.
Однажды вечером в ноябре мама снова поехала на Озерные Сады повидаться с подругой и взяла с собой Джейн. Джейн очень хотелось снова посмотреть на свой домик. Продали его или нет? На удивление – не продали. Джейн громко выдохнула от облегчения. А она так боялась! И никак не могла понять, почему не продали, ведь место – лучше не бывает. Она не знала, что застройщик уже решил для себя, что ошибся, построив на Озерных Садах такой маленький домик. Те, кто собирался поселиться в этом районе, желали дома побольше.
Джейн страшно обрадовалась, что домик пока ничей, но совершенно непоследовательно огорчилась тому, что в нем нет ни тепла, ни света. От имени домика она страшно переживала, что скоро зима. У него ведь, небось, сердце разболится от стужи. Джейн присела на ступеньки и стала смотреть, как на улице зажигаются огни, – ей очень хотелось, чтобы и в домике вспыхнул свет. А как шелестели на ветру мертвые бурые листья на ветвях дуба! Как перемигивались сквозь просвет между деревьями у оврага огоньки на озерном берегу! И как же она ненавидела – вот именно, ненавидела! – того, кто купит этот домик!
– Так нечестно, – объявила Джейн. – Никто другой не полюбит его так, как я. Он мой по праву.
За неделю до Рождества Джейн приобрела на папины деньги все, что нужно для фруктового кекса, и соорудила его на кухне. А потом отправила экстренной почтой папе. Ни у кого не спросив разрешения – просто пошла и сделала. Мэри держала язык за зубами, так что бабушка ничего не проведала. Но даже если бы и проведала, Джейн поступила бы так же.
Это Рождество ознаменовалось для Джейн единственным ярким событием. Сразу после завтрака пришел Фрэнк и сказал, что мисс Викторию зовут к телефону для междугороднего разговора. Джейн с озадаченным видом поплелась в коридор. Кто мог ей звонить по междугородней линии? Она поднесла трубку к уху.
– Холм над Маяком вызывает Отменную Джейн! Счастливого Рождества и огромное спасибо за торт! – произнес папин голос, да так отчетливо, будто папа находился рядом в комнате.
– Папа! – ахнула Джейн. – Ты где?
– Дома у нас, на Холме. Это мой тебе рождественский подарок, Джейнелет. Три минуты на расстоянии в тысячу миль.
Вряд ли кому-то удавалось столько всего впихнуть в три минуты. Джейн вернулась в столовую – щеки ее пылали, глаза искрились, как два самоцвета.
– Кто тебе звонил, Виктория? – спросила бабушка.
– Папа, – ответила Джейн.
Мама сдавленно всхлипнула. Бабушка обратила к ней яростный взгляд.
– Ты, наверное, думаешь, что ему следовало позвонить
– Следовало, – согласилась Джейн.
40
В конце одного серебристо-голубого мартовского дня Джейн учила уроки у себя в комнате и была вполне счастлива. Утром она получила восторженное письмо от Джоди. Все письма от Джоди были теперь восторженными и полными интереснейших новостей с Королевского пляжа. На прошлой неделе отпраздновали рождение Джейн, она теперь официально стала «долговязым подростком». В тот день произошло две приятных вещи. Тетя Сильвия повезла их с Филлис по магазинам, и Джейн купила две очаровательных вещички для своего дома на Холме: прелестную старинную медную чашку и смешной латунный молоточек для стеклянной двери. Он был в форме собачьей головы с болтающимся высунутым языком, а глаза смеялись, как у настоящей собаки.
Открылась дверь, вошла мама, одетая к ужину в ресторане. На ней было изумительное платье-футляр из бежевой тафты с сапфирового цвета бантиком на спине, дивные плечи прикрывала синяя бархатная жакетка. Туфельки тоже были синие, на тонких золотых каблучках, а волосы были убраны по-новому – гладкий плоский узел на макушке и озорные кудряшки у шеи.
– Мама, как ты прекрасно выглядишь! – воскликнула Джейн, глядя на нее с восхищением. А потом добавила, сама того не желая, словно помимо воли: – Вот бы папа тебя сейчас увидел! – и тут же съежилась от ужаса. Ей же велели никогда не упоминать папу при маме, а она забыла. Вид у мамы был такой, будто ее хлестнули по лицу.
– Боюсь, его бы совсем не заинтересовало это зрелище, – произнесла она горько.
Джейн промолчала. Ей просто нечего было сказать. Откуда ей знать, заинтересовал бы папу мамин вид или нет? Но все же… все же… она не сомневалась в том, что он по-прежнему маму любит.
Мама села на обитый ситцем стул.
– Джейн, – сказала она, – я хочу рассказать тебе одну вещь про мое замужество. Не знаю, что ты об этом слышала с другой стороны… а другая сторона, разумеется, имеет право на свой взгляд… но я хочу, чтобы ты выслушала мою версию. Мне кажется, тебе следует это знать. Нужно было рассказать раньше, но… было так больно.
– Мама, не надо рассказывать, если тебе больно, – искренне попросила Джейн (а сама подумала: «Я и так про это знаю куда больше, чем тебе кажется»).
– Нет, я должна. Я хочу, чтобы ты поняла некоторые вещи… и не винила меня слишком сильно…
– Я тебя ни в чем не виню, мама.
– Между тем я во многом виновата… теперь-то я это знаю, но уже слишком поздно. Я была молодая и глупая, такая беззаботная, счастливая юная невеста. Я… я… сбежала, чтобы выйти замуж за твоего папу, Джейн.
Джейн кивнула.
– Ты это уже знаешь. А что еще, Джейн?
– Только что ты сбежала и поначалу была очень счастлива.
– Счастлива? Ах, Джейн-Виктория, я… я была… невероятно счастлива. Но на самом деле… брак наш оказался совсем неудачным, лапушка.
(«Похоже, она повторяет бабушкины слова».)
– Я не должна была так поступать с матерью… ведь я – все, что у нее осталось после папиной смерти. Но она меня простила…
(«И сделала все, чтобы испортить ваши с папой отношения!»)
– В первый год мы были очень счастливы, Джейн-Виктория. Я обожала Эндрю… эту его улыбку. Ты знаешь, как он умеет улыбаться.
(«Еще бы не знать!»)
– Нам было так хорошо вдвоем. Мы читали стихи у костров рядом с бухтой. Разведение костра стало у нас особым ритуалом… Жизнь была так прекрасна. Я с предвкушением ждала каждого нового дня, как теперь жду с ужасом. За первый год мы поссорились всего один раз… уже и не помню, по какому поводу… из-за какой-то глупости… а потом я поцеловала морщинку у него на лбу, на этом все и кончилось. Я считала себя самой счастливой женщиной на свете. Ах, если бы все так и продолжалось!
– А почему не продолжилось, мама?
– Я… сама не знаю. Да, хозяйка я была так себе, но мне кажется, дело не в этом. Я не умела готовить, но наша служанка неплохо справлялась, да и тетушка Эм приходила мне помочь. Она была такой славной! И еще я все время путалась в счетах, складывала цифры по восемь раз и получала восемь разных результатов. Но Эндрю над этим только смеялся. А потом родилась ты…
– И тут-то и начались все беды! – выкрикнула Джейн, которую постоянно преследовала эта горькая мысль.
– Не сразу, моя Джейн-Виктория, не сразу. Но Эндрю будто переменился после того, как…
(«А может, это ты переменилась, мама?»)
– Он ревновал меня к тебе, Джейн-Виктория…
(«Нет, не ревновал… совсем не ревновал. Обижался немного… Ему не нравилось, что раньше он был у тебя на первом месте, а теперь на втором. Ему тогда так казалось».)
– Он говорил: «Твой ребенок», «Твоя дочь», как будто и не его. Он даже подшучивал над тобой. Сказал однажды, что у тебя лицо как у обезьянки.
(«А Кеннеди совсем не понимают шуток».)
– А это было не так. Ты была невероятно миленькой. Более того, Джейн-Виктория, ты оказалась настоящим чудом. Так было весело укладывать тебя вечером в кроватку, смотреть на тебя спящую.