Люси Колман – Лето в Провансе (страница 19)

Вечер затянулся. Мы с Нико трудились молча. Оказалось, что деревенская сцена у него на родине – его излюбленная тема.

Я часами ходила кругами, Нико то и дело появлялся у меня за плечом и давал дельные советы. На пол слетали один за другим испорченные листы, и с каждой новой неудачей я испытывала все больше разочарования.

В конце концов Нико предложил отправить ему фотографию, которую я сделала, прежде чем встать к мольберту, и принес мне ее большую цветную распечатку.

– Повесьте это перед собой и возьмите кисть. Слишком много думать вредно: это мешает потоку чувств. Первая попытка может огорчить, а может и обнадежить, когда вам удастся выразить то, что вы видите здесь. Действуйте, а то я никак не вернусь к своей работе. – По его твердому взгляду я поняла, что он прав.

Волей-неволей я начала.

Уже во втором часу ночи у меня завибрировал телефон, нарушив компанейское молчание, в котором мы трудились.

«Пит-стоп. Мы уже отъехали на сотню км от неприятностей. Все хорошо, только сильная усталость. Жди нас, Аделаида! Завтра, когда мы туда доберемся, я тебе позвоню. Люблю тебя, детка, напрасно я тебя напугал».

Ладно бы одну меня, но еще он нагнал страху на Ханну. Я со вздохом звоню ей, сердясь на него.

– Эйден в порядке. Завтра он доберется до Аделаиды. Я еще не прикинула разницу во времени и не знаю, в котором часу это будет.

– Представляю, каково тебе! Это ужасно – не знать, где он и что с ним происходит. Эйден отправился разглядывать достопримечательности, а не искать неприятности. Очень тебе сочувствую, Ферн.

Я слышу в ее голосе облегчение, но не только. Я тоже рассержена.

– Что ж, теперь можно перевести дух и поспать.

– Что ты делаешь? Читаешь?

– Нет, пишу картину! Трудно будет отложить кисть…

– Ух ты! Рада это слышать. Не поздновато? Спокойной ночи! Будем надеяться, что завтрашний день выдастся более спокойным.

Я опаздываю к завтраку. Но есть и хорошая новость: добравшись глубокой ночью до постели, я тут же уснула, поэтому отлично выспалась.

– Привет, Ферн! – раздается у меня за спиной голос Сеаны. Я уже нагрузила тарелку круассанами и джемом. – Нико сказал, что вы поможете в мое отсутствие. Спасибо вам! Я уеду с легким сердцем.

Вижу, она искренне рада.

– Всегда пожалуйста. Для меня удовольствие принести пользу.

В двери появляется Бастьен и зовет Сеану.

– Похоже, у нас не все гладко. Пойду разберусь. – Она слабо улыбается и оставляет на столике свою тарелку.

Бастьен – единственный инструктор, с которым я еще не успела поговорить, но только потому, что он редко показывается. Слышать я его слышу – то есть не его самого, а стук его молота по металлу в небольшой лощине, где стоят сараи.

Я подхожу к увлеченно беседующим Келли и Патриции.

– Доброе утро! Надеюсь, вы обе хорошо выспались.

– Лучше не бывает! – весело отвечает Келли.

– Так и есть, благодарю, – подтверждает Патриция.

– Сегодня утром я не пойду в огород, – предупреждает Келли. – Патриция зовет меня в гончарную мастерскую. Заманчивое предложение! А еще я договорилась с Тейлором об уроке у него в столярке сегодня после обеда. Мы осваиваем токарный станок, учимся делать грибочки. Звучит как занятия кулинарией! – Она так воодушевлена, что Патриция не удерживается от легкой игривой улыбки.

– Правильно, тебе будет интересно утром тоже попробовать что-то новенькое, – поддерживаю я Келли.

Уверена, Одиль с радостью примет новую ученицу, а у Келли появится возможность расширить свой круг общения. Игра на гитаре здорово укрепила ее уверенность в себе. От колючести, которой она отличалась по прибытии, почти ничего не осталось.

– В нашей прополочной бригаде пополнение, – сообщает Патриция, робко глядя на меня, кусает свою бриошь и, помолчав, объясняет: – Нам вызвался помочь Стефан.

Я стараюсь сохранить серьезное выражение лица. Это отличная новость: он станет для Патриции хорошим напарником. Моя компания новичков уже встала на ноги, с одним из них даже придется вскоре проститься. Трудно поверить, что уже четверг. У меня ощущение, что я здесь давным-давно, чувствую себя здешней, местной. Ирония в том, что я лучше провожу время, чем Эйден, все это затеявший. Для меня это терапия, я чувствую, как заряжаются мои батарейки.

– Простите, не хотела вас беспокоить…

Поймав взгляд Нико, я пугаюсь, что помешала его творческому вдохновению. Я не знала, что он до сих пор в мастерской.

Он смотрит на часы.

– Я пообедаю позже, надо подготовиться к уроку. Я отвлекся и потерял счет времени.

Я подхожу ближе и разглядываю маленький участок холста, над которым он трудился все утро.

– Сколько времени уйдет на завершение? Вас влечет глубина, я прямо представляю, как иду по пыльному тротуару, мимо цветочной лавки, мимо сквера. Везет тем, кто каждый день может это видеть.

Он приподнимает одну бровь, но лицо остается серьезным.

– Среди них состоятельный владелец магазина и одна маркиза. Она, кстати, не жалеет денег на взносы, я очень рад знакомству с ней. Они помогут финансировать расширение нашего проекта. Всех затрат это все равно не покроет, так что этим летом мне придется продать несколько небольших картин.

Я понимаю, под каким давлением живет Нико.

– Почему бы не продать одну из отцовских картин?

Здесь столько полотен! Сеана, помнится, говорила, что после смерти отца Нико его работы сильно подорожали.

Нико берет тряпку и вытирает кисть.

– Те, которые он не изуродовал, остались недописанными. Теперь мне приходится полагаться на собственные ресурсы. – Он поглядывает на меня с некоторой хитростью во взгляде.

– Картина в моей комнате удивительная! За нее наверняка отвалили бы уйму денег.

Нико откидывает голову и делает вращательные движения, я слышу щелчки позвонков – сказываются долгие часы напряженной сосредоточенности.

– Я храню ее, она о многом мне напоминает – главным образом о выбоинах на жизненном пути, в которые легко провалиться.

Вижу, ему неприятно об этом говорить. Он почти на грани, может, даже раскаивается, что откровенничал со мной. Разумеется, я ценю его доверие. Самоубийство отца подкосило сына, хотя его вины в этом не было. Как ни грустно, психическое заболевание и пагубные привычки часто идут рука об руку, это бой, который многие проигрывают. Я не отвожу глаз. У меня впечатление, что он должен был произнести эти слова вслух, услышать собственный голос, говорящий их.

– Я бы лучше сосредоточился, если бы мог, на том, чтобы первым делом дописать портрет у озера. Нужно поймать очертания, вплетенные в мои сны, но все еще от меня ускользающие. Не могу отделаться от мысли, что судьба послала мне новую музу, Ферн. Вы обладаете тем простым изяществом, которое мне так необходимо перенести на холст. Не согласитесь мне попозировать?

Я медленно, глубоко вздыхаю. Судя по его наброску, он пишет более молодую и очень красивую женщину, причем обнаженную. Отчасти ее наготу скрывает высокая трава пышного луга рядом с рябящей водой.

Меня влекут ее очертания, мне кажется, что они взывают о помощи. Нико делает это не ради денег, а ради собственного психического равновесия, потому что эта неведомая женщина не дает ему покоя. Может, она – ускользающая память о величайшей страсти его жизни? В стиле старых мастеров он гонится за своим сном; отец понял бы его. Уж не пытается ли он доказать самому себе раз и навсегда, что он на такое способен, прежде чем идти дальше?

– Мне надо подумать, Нико. Простите, но так, с ходу, я не могу сказать вам «да».

Он на секунду-другую закрывает глаза и кивает, давая понять, что не удивлен моим сомнениям.

– Конечно. Пожалуйста, не торопитесь. Меньше всего я хочу на вас давить. Понимаю, что это непростая просьба. Но, как художник, знаю, что с вашей помощью смог бы покончить со сном, не дающим мне покоя ночь за ночью. Это как беспокойство, не проходящее до тех пор, пока дело не будет сделано. Давайте больше не обсуждать это сегодня. Днем у нас урок.

Я испугалась было, что этот разговор его удручит, но он как будто остался в добром расположении духа. Приятно видеть его душевный подъем после утренних трудов.

Я смотрю по сторонам. Он тем временем стягивает с себя старую, заляпанную краской майку и снимает с крючка на стене накрахмаленную хлопчатобумажную рубашку. Понимаю, что в контексте творчества тело – всего лишь форма, но мне всегда инстинктивно хочется прикрыть наготу. Не то что я стыжусь своего тела, просто в глубине души я, наверное, ханжа.

Неужели я стану позировать нагой плохо знакомому мужчине, пусть даже во имя искусства? Часть меня очень этого хочет, ведь я понимаю важность просьбы, ее значение для Нико. С другой стороны, ни один мужчина, не считая Эйдена, еще не видел меня без одежды.

Я сверлю глазами мускулистую спину Нико, надевающего рубашку. Он поворачивается и встречается со мной глазами. Меня не смущает его взгляд, который я могу назвать только проникновенным, понимающим. Я завидую его мастерству и жалею, что не могу запечатлеть на холсте его телесную и духовную силу. Никогда еще не встречала настолько ЖИВОГО во всех смыслах слова человека. Видеть все его глазами живописца – значит видеть совершенно другой мир.

– Я проголодался, а вы? – спрашивает он подтрунивающим тоном.

Не перешел ли он к заигрыванию? Мне трудно в этом разобраться, ведь я уже давно не пыталась разбираться в мужчинах, не искала в их поведении выразительных признаков. Мой муж не в счет.