Люси Фоли – Список гостей (страница 34)

Видимо, я хорошо напился, раз вспомнил главную игру школы: «Выживание». Я помню, как Уилл на меня уставился. Думаю, он боялся того, что я скажу дальше. Но я не собирался вдаваться в подробности. Мы никогда этого не делаем. Я смотрел какую-то программу прошлой ночью с коллегой, и она показалась мне такой простой. Поэтому я сказал:

— Это стало бы крутой телепрограммой, не то что все эти так называемые шоу на выживание.

Тогда он посмотрел на меня совсем по-другому.

— Что? — спросил я.

— Джонно, — сказал он, — возможно, это лучшая идея за всю твою жизнь.

— Да, но этим нельзя заниматься. Ну, знаешь… из-за того, что случилось.

— Это было сто лет назад, — сказал Уилл. — И это всего лишь несчастный случай, помнишь? — и потом, когда я так и не ответил. — Помнишь?

Я посмотрел на него. Неужели он правда в это верит? Уилл ждал ответа.

— Да, — вздохнул я. — Да, так и было.

И уже через несколько дней Уилл устроил нам обоим кинопробу. А остальное, как говорится, уже история. Во всяком случае, для Уилла. Очевидно, им не нужна моя уродливая рожа.

Я понимаю, что Пирс как-то странно на меня смотрит. Наверное, он меня о чем-то спросил.

— Прости, — говорю я. — Еще раз, что?

— Я сказал, что ты нашел свое дело. По крайней мере, наша потеря — это находка для мира виски.

Наша потеря? Но при чем тут потеря: они дали мне от ворот поворот, и все.

Я делаю большой глоток.

— Пирс, — начинаю я, — вы не хотели снимать меня. Так что, при всем уважении, какого хрена ты несешь?

Ифа. Свадебный организатор

Тучи на горизонте становятся все более угрожающими. Ветер усиливается. Шелковые платья развеваются на ветру, пара шляпок уносится прочь, пара закусок улетает со стола.

Но над нарастающим шумом ветра раздается голос певицы:

is tusa ceol mo chroí, Mo mhuirnín is tusa ceol mo chroí. Ты музыка моего сердца, Дорогой, Ты музыка моего сердца.

На одно мгновение мне кажется, что я разучилась дышать. Эта песня. Мама пела ее нам в детстве. Я заставляю себя вдохнуть, выдохнуть. Сосредоточься, Ифа. У тебя много работы.

Гости уже столпились вокруг меня, засыпав вопросами:

— А в этих канапе нет глютена?

— А где здесь ловит связь?

— Вы попросите фотографа, чтобы нас сняли?

— Можете пересадить меня в другую часть стола?

Я хожу среди них, успокаивая, отвечая на вопросы, подсказывая, где туалет, гардероб, бар. Кажется, их гораздо больше, чем полторы сотни: они повсюду, снуют туда-сюда, роятся у бара, на траве, позируют для фотографий, целуются, смеются и хватают канапе у армии официантов. Я уже отвела нескольких гостей подальше от болота, пока никто из них не попал в беду.

— Прошу, — обращаюсь я к очередной компании, пытающейся пробраться с напитками на кладбище, будто это какие-то аттракционы, — некоторые надгробия очень старые и хрупкие.

— Что-то не похоже, чтобы их кто-то навещал, — замечает мужчина спокойным милым голосом, когда они неохотно отходят подальше. — Это же необитаемый остров, да? Так что вряд ли кто-то будет возражать.

Очевидно, он еще не обратил внимания на маленький участок, где покоится моя семья, и я этому рада. Не хочу, чтобы они слонялись среди надгробий, проливая на них напитки и ступая по священной для меня земле в своих остроносых туфлях и блестящих ботинках, читая надписи вслух. Там на всеобщее обозрение выставлена моя личная трагедия.

Я готовилась к этому, к тому, как странно будет видеть здесь всех этих людей. Это было неизбежно: но, в конце концов, именно этого я и хотела. Снова привести гостей на этот остров. И все же я не совсем понимала, насколько непрошенными они окажутся.

Оливия. Подружка невесты

Церемония длилась целую вечность — по крайней мере, так мне показалось. Я вся продрогла в своем тонком платье. И так крепко вцепилась в букет, что шипы впивались мне в кожу сквозь белую шелковую ленту. Пришлось слизнуть капельки крови с ладоней, пока никто не видел.

В конце концов все закончилось.

Но после была еще и фотосессия. Лицо занемело от попыток улыбаться. У меня болят щеки. Фотограф постоянно просил меня «перевернуть это хмурое личико вверх ногами, дорогуша!» Я пыталась. Знаю, вряд ли было похоже на улыбку, — наверное, это скорее оскал, потому что именно так я и чувствовала. Я понимала, что Джулс уже начинает злиться, но ничего не могла с этим поделать. Не могла вспомнить, как правильно улыбаться. Мама положила руку мне на плечо.

— Все хорошо, Ливви?

Пожалуй, она понимала — что-то не так. Все совсем не «хорошо».

Вокруг собирается толпа: тети, дяди и другие родственники, которых я сто лет не видела.

— Ливви, — спрашивает моя кузина Бет, — ты все еще с тем парнем? Как там его зовут?

Она на несколько лет младше: ей пятнадцать. И мне всегда казалось, что она на меня равняется. Помню, как я все рассказывала ей про Каллума в прошлом году, на пятидесятилетии моей тети, и гордилась тем, как Бет ловит каждое мое слово.

— Каллум, — говорю я. — Нет… уже нет.

— И ты окончила первый курс в университете? — спрашивает тетя Мег. Значит, мама ей не рассказала, что я ушла. Когда я пытаюсь кивнуть, голова кажется слишком тяжелой.

— Да, — отвечаю я, потому что легче просто притвориться. — Да, все хорошо.

Я пытаюсь отвечать на все их вопросы, но это еще тяжелее, чем улыбаться. Я хочу кричать… внутри я и так кричу. Некоторые из них смотрят на меня в замешательстве, а некоторые даже переглядываются: «Что с ней такое?» Обеспокоенные взгляды. Видимо, я не похожа на Оливию, которую они помнят. Та девчонка много болтала, гуляла и смеялась. Но я уже не та Оливия, которую помню сама. И не знаю, как ее вернуть. Не могу играть перед ними роль. Я не моя мать.

Внезапно мне кажется, что я не могу дышать, что воздух не поступает в легкие. Мне хочется сбежать от их вопросов и добрых, обеспокоенных лиц. Я говорю им, что иду искать туалет. Их это не волнует. Может, они даже рады. Я отхожу от толпы. Кажется, мама зовет меня по имени, но я иду дальше, а она не зовет снова, наверное, потому что теперь разговаривает с кем-то еще. Мама любит публику. Я иду быстрее. Снимаю свои дурацкие туфли, которые уже испачкались в грязи. Не знаю, куда иду, просто в противоположном от людей направлении.

Слева от меня — скалы из черного камня, они блестят от брызг воды. Местами они обрываются, будто большой кусок внезапно исчез в море, оставив за собой неровную линию. Интересно, что бы я почувствовала, если бы земля вдруг ушла из-под ног, просто исчезла, и у меня не осталось бы выбора, кроме как пойти ко дну вместе с ней. На мгновение я понимаю, что почти надеюсь на это.

Ниже тропы, по которой я иду, между утесами виднеются небольшие пляжи из белого песка. Далеко внизу бушуют огромные волны с белыми шапками. Я позволяю ветру обдувать меня, пока не возникает чувство, что с головы рвутся волосы, а веки не выворачиваются наизнанку; ветер давит на меня, будто изо всех сил пытается столкнуть вниз. На лице остается соленый привкус.

Вода там ярко-голубая, как на фотографии с карибских островов, куда в прошлом году ездила моя подруга Джесс со своей семьей и выложила около пятидесяти тысяч фотографий в «Инстаграм» себя в бикини (все, конечно же, отфотошоплены так, что ее ноги выглядели длиннее, талия — тоньше, а грудь — больше). Пожалуй, я смотрю на что-то очень красивое, но я не чувствую красоты. Я больше не могу чувствовать ничего хорошего: вкуса еды, тепла солнца или радости от любимой песни по радио. Глядя на море, я чувствую лишь тупую боль где-то под ребрами, которая саднит, как старая рана.

Я нахожу менее крутой спуск, который похож на склон, а не откос. Мне приходится пробираться сквозь кусты, которые там растут, маленькие, жесткие и колючие. Они цепляются за мое платье, когда я прохожу мимо, а потом я спотыкаюсь о корень и лечу к берегу, кувыркаясь вперед. Я чувствую, как рвется шелк — Джулс с ума сойдет — и потом падаю на колени — бам! Колени болят, а я могу думать лишь о том, что в последний раз я так падала еще в детстве, в школе, может, лет девять назад. Мне хочется плакать, как тогда, потому что это должно быть больно, все мое тело должно болеть, но слез нет — я уже давно не могу расплакаться. Наверное, тогда все было бы лучше, но не могу. Это как утраченная способность, как давно забытый язык.

Я сажусь на мокрый песок и чувствую, как он пропитывает платье. Колени покрыты настоящими ссадинами с детской площадки — розовыми, свежими, зияющими. Открываю свою маленькую расшитую бисером сумочку и осторожно достаю лезвие. Приподнимаю ткань платья и прижимаю бритву к коже. Смотрю, как появляются крошечные ярко-красные капли крови — сначала медленно, потом быстрее. Хотя я и чувствую боль, но все равно кажется, что это не моя кровь, не моя нога. Так что я сжимаю порез, выжимая больше крови, и жду, когда почувствую, что она моя.

Кровь такая яркая, такая красивая. Я прикладываю к ней палец, а потом пробую и ощущаю вкус металла. Я помню кровь после так называемой «процедуры». Мне сказали, что «небольшие мазки» — совершенно нормально. Но мне казалось, что это продолжалось неделями; на моих трусах появлялось темно-коричневое пятно, будто внутри меня что-то ржавеет.

Я точно помню, где была, когда осознала, что месячные так и не начались. Я была у подруги, Джесс, в доме на вечеринке каких-то второкурсников, и она рассказывала, как искала в ванной тампоны, потому что у нее месячные начались раньше. Я помню, как в тот момент почувствовала что-то странное, словно нечто застряло в груди, и я не могу сделать вдох — прямо как сейчас. Я поняла, что не могу вспомнить, когда в последний раз пользовалась тампонами или чем-то другим. И я чувствовала себя странно, какой-то раздутой, противной и усталой, но тогда мне казалось, что все дело в фастфуде и ужасной ситуации со Стивеном. Тогда прошло уже много времени. В некоторые месяцы у меня очень легкие месячные, так что они меня почти не беспокоят. Но они всегда есть. Они до сих пор регулярные.