Люси Даймонд – Обещание (страница 49)

Когда Дэн вышел на улицу, Патрик его догнал. У него были еще влажные губы, должно быть, он в спешке осушил оставшиеся полпинты. Он был не из тех, кто тратит впустую хорошее пиво. «Подожди! Что на тебя нашло? Господи! Это была всего одна ночь. Я имею в виду…»

«Я не хочу об этом знать, — выкрикнул Дэн, отталкивая его. Патрик пошатнулся — толчок оказался сильным, — но Дэн был слишком зол, чтобы обращать на это внимание. На одну ночь? Какую ночь? И что именно они делали всю ночь? Каждый раз, когда Патрик выдавал очередной бойкий комментарий, ситуация становилась все хуже. Тошнота подступила к горлу Дэна, когда он представил их двоих в объятиях, мягкие, пухлые губы Ребекки напротив рта Патрика, их руки, обвивающие спины друг друга. Он не мог этого вынести. — Ради бога, я не хочу больше ничего слышать. Просто заткнись». Он уже кипел, практически дрожа от ярости.

В детстве Патрик часто брал игрушки Дэна: ломал их, терял, обращался с ними небрежно. Хорошую рубашку, которую Дэн очень берег в подростковом возрасте, Патрик взял без спроса, а потом бросил испачканной и смятой на полу своей спальни. Мотоцикл, который Дэн купил в двадцать лет, его гордость и радость, Патрик взял «покататься» и вернул с вмятиной на выхлопной трубе и серебристыми царапинами на раме. Он всегда демонстрировал, кто здесь главный, кто старший брат. Но Дэн и представить себе не мог, что Патрик опустится так низко, чтобы переспать с Ребеккой, его женой. Будет настолько равнодушен к тому, что может чувствовать Дэн, и рассказывать об этом как о забавной истории. Были ли у него хоть какие-нибудь чувства или он был всего лишь одним огромным пульсирующим эго?

Дэн зашагал по дорожке, и Патрик последовал за ним.

Темное небо перемежалось желтыми уличными фонарями, река слева от них была широкой и черной, а холодный ветерок со звоном перекатывал по бетону пустую пивную бутылку. Дождь хлестал им в лицо, и Дэн поднял воротник куртки и пошел быстрее.

«Слушай, — заискивающе позвал Патрик сзади. — Слушай, прости, ладно? Прости».

Наконец ему пришло в голову извиниться. Что ж, теперь было уже слишком поздно. Всем известно, что извинения ничего не значат, если они произносятся только из чувства долга. «Простить за что? За то, что ты переспал с моей женой или оказался настолько глуп, что рассказал мне об этом? — Дэн сжал кулаки, представляя, как ломает красивый нос брата, разбивает ему лицо, выбивает из него все дерьмо. — Не отвечай. Просто ничего больше не говори. Ступай домой. Я не хочу тебя видеть».

«Что ты имеешь в виду, говоря, что ты не хочешь… я твой брат. Не забудь, я завтра утром собирался спилить твое сухое дерево, так что…»

Дэн резко обернулся, свирепо глядя на него:

«Забудь о дереве. Просто убирайся. В моем доме тебе больше не рады».

Он знал, что ведет себя как герой мелодрамы, как пятилетний ребенок, но остановиться уже не мог. Он хотел наказать Патрика, хоть раз в жизни. Чтобы снова вернуть себе немного силы, отказав ему, отвергнув его. Через несколько дней он должен был вылететь в Чили, и ему хотелось, чтобы это случилось как можно скорее.

В свете уличного фонаря лицо Патрика приняло желтоватый оттенок, так что трудно было прочесть его выражение. Он пожал плечами.

«Как хочешь», — сказал он, обогнул Дэна и пошел дальше по дорожке.

Дэн с минуту смотрел ему вслед, затем свернул направо, пропетлял по поместью, которое выходило к главной улице Хаммерсмита и его квартире. Ярость бессильно бушевала в нем от того факта, что его брат даже не потрудился возразить. Обидно, что Патрик не попытался усерднее попросить прощения. «Как хочешь». И все. Дэна устроило бы, чтобы предательства вообще не было, или, по крайней мере, чтобы вся эта безвкусная сага осталась безмолвной тайной в виноватой совести Патрика, время от времени покалывая его как напоминание о том, каким дерьмом он был. Яростное рычание вырвалось из его горла, он пнул ближайшую урну, мгновенно пожалев об этом из-за ответной боли, пронзившей ногу. В этом тоже виноват Патрик. Во всем виноват Патрик!

«Не могу поверить, что ты позволил ему идти домой одному, — бушевала Зои за день до похорон, когда эмоции были на пределе. — Что ты за брат такой? Почему не мог позволить ему остаться — проявить великодушие?»

Это был хороший вопрос. Он до сих пор преследовал Дэна. И на этот вопрос у него не было абсолютно никакого ответа. «Это твоя вина, — фактически сказала она. — Это твоя вина. Я виню тебя!»

Но теперь, в новом сокрушительном повороте событий, оказалось, что вся борьба с Патриком все-таки была вызвана ложью. Бессмысленной, подлой ложью, которую Патрик высказал ему для того, чтобы… но для чего? Без сомнения, чтобы заставить Дэна чувствовать себя дерьмово. Отрезать ему яйца как раз перед тем, как он отправится в путешествие. Разрушить его мечты.

«Ты гребаный идиот», — пробормотал он себе под нос, стоя в прохладном холле дома своего брата. Семейные фотографии молча смотрели на него сверху вниз. Он ударил кулаком в стену, совершенно обезумев. «Какая напрасная трата времени», — подумал он, и слезы навернулись ему на глаза и потекли по лицу. Слезы разочарования, неверия и отчаяния. Неужели Патрик действительно умер ни за что, из-за глупой лжи? Он хватал ртом воздух, плача уже по-настоящему. Его первые слезы после смерти Патрика, и он плакал даже не совсем из-за брата, а и из-за себя самого, из-за ужасной иронии ситуации. «Ну что, это обернулось против тебя, не так ли? — жалобно крикнул он в пустоту. — На этот раз это оказалась шутка над тобой, Патрик».

Но это было не смешно. И он не смеялся. Ни капельки.

Глава двадцать пятая

Эхо телефонного разговора с Ребеккой крутилось в голове у Дэна в течение следующих нескольких дней. Он оцепенел от шока, как будто его ничего больше не волновало. Дэн никого не видел и ни с кем не разговаривал, просто ошеломленно пошел и купил банки с кремовой эмульсией и белым лаком и принялся перекрашивать кухню Зои, как робот, каждый мазок кисти сопровождался безмолвным «но почему?» у него в голове. Неужели все это было сплошным розыгрышем? Если так, то почему Патрик позволил этому розыгрышу выйти из-под контроля? Почему, когда Дэн потерял самообладание и оттолкнул его, Патрик не признался, не сказал, что это была просто глупая шутка? Конечно, это было бы не смешно, но, по крайней мере, они могли бы, так сказать, положить конец этому вопросу, а не оставлять все как есть. Вместо того, чтобы Патрик ушел один в ночь — как оказалось, навстречу собственной смерти.

Хотя, если подумать, он весь вечер был в странном настроении. Озабоченный и какой-то странный. Он поддразнивал Дэна насчет Тигги, настаивая на том, что он должен ей нравиться, и наоборот, несмотря на то что Дэн возражал, что Тигги на самом деле не в его вкусе. «Ах, ты же не будешь говорить это после „dos cervezas“[44], верно?» — сказал он, толкнув Дэна локтем. Затем телефон Патрика запищал с каким-то сообщением, после чего его тон резко изменился. «Ты меня не слушай, Дэн. Я полный придурок, правда. Ты уезжаешь и будешь мотаться по Андам, а я просто трахаюсь здесь со всем этим».

Патрик действительно иногда становился таким, когда напивался — мрачным и склонным к негативному самоанализу осликом Иа-Иа, — но Дэн просто предположил, что он был пьян, и не обратил на это внимания. В конце концов, жизнь Патрика была идеальной: в самом деле, на что ему было жаловаться? Очевидно, что-то происходило у него в голове, раз он выдумал всю эту историю о Ребекке.

Его мысли вернулись к телефонному звонку, который Патрик сделал в тот вечер, когда Дэн пришел в паб. Он вспомнил, каким взволнованным казался брат. Неужели у Патрика были какие-то огромные проблемы, о которых хотел поговорить, но не знал, как? Были ли его последовавшие дерзкие заявления неверно понятым криком о помощи?

Дэн ненавидел то, что после смерти брата осталось так много незаконченных дел, так много неопределенностей. Ненавидел то, что не знал, что случилось с ним той ночью, как и почему Патрик вообще оказался в реке. Они все предполагали, что это, должно быть, был трагический несчастный случай — или жестокое ограбление, — но теперь Дэн поймал себя на том, что снова задается вопросом. Какие муки испытывал Патрик, о которых он не мог рассказать? Почему он вел себя так плохо, так несвойственно его характеру?

«Прости», — написал он Ребекке в субботу утром, чувствуя укол раскаяния за свою тираду. Ему также было жаль, что он показал свое истинное лицо в конце телефонного разговора, сказав ей о ее беременности. До сих пор он не считал себя жестоким. «Мне очень жаль, Бекс. Мне следовало больше доверять тебе. Патрик, должно быть, придумал это, чтобы причинить мне боль — я не знаю, почему. Это был мой последний с ним разговор, так что он не выходит у меня из головы. Прости, что я наговорил тебе все это. Я немного не в себе. Надеюсь, ты здорова и счастлива».

Вот так. Скромно и исчерпывающе. Она, наверное, не ответит — может, она даже заблокировала его — но, по крайней мере, он извинился. А покраска кухни подействовала успокаивающе: простая, довольно бессмысленная работа и еще один акт искупления за клубок событий, которые привели к гибели Патрика. Он был рад, что потрудился приложить усилия. Он покрыл всю кухню двумя слоями кремовой краски с белым лаком на деревянных деталях, и это было, хотя он сам так сказал, чертовски хорошим улучшением. Стены блестели в лучах апрельского солнца, комната казалась светлее, ярче и выглядела обнадеживающе. «Назовем это „новым началом“», — подумал он, испытывая прилив гордости за свою работу. С чистого листа. Зои будет в восторге, когда вернется в понедельник.