Люси Даймонд – Обещание (страница 39)

— Я понял. Надо было стащить твои «Мальтизерс»[35], — сказал Итан. Он сунул в рот пригоршню чипсов и захрустел. — Когда я так выглядел, папа всегда спрашивал: «Ну и как ее зовут?»

Дэн чуть не подавился сэндвичем. Неужели у него все написано на лице?

— Ну… — выдавил он, но Итан продолжал говорить.

— У меня не хватало духу сказать ему, что я предпочитаю парней, — сказал он с ломким смехом. — Старый добрый па. Всегда с предположениями.

Дэн с трудом проглотил остаток хлеба. Стоп. Правильно ли он расслышал? Неужели Итан только что хладнокровно бросил в разговор гигантскую бомбу? Черт возьми. Он лихорадочно думал, зная, что все, что он скажет дальше, должно быть совершенно правильным: поддерживать, принимать и любить. Он даже почувствовал прилив гордости. Итан доверял ему, понял он. Он доверил ему эту большую, важную новость.

— Как думаешь, твой отец знал о твоих чувствах? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Насчет… того, что ты предпочитаешь мальчиков, я имею в виду.

Он рискнул взглянуть на племянника и увидел, что Итан смотрит на реку, выглядя на удивление невозмутимым.

— Нет, — ответил он. Ветер взметнул прядь его рыжеватых волос, а затем снова опустил ее. — Мама знает, но я просил ее не говорить. Я думаю, он бы во мне разочаровался.

Лишь слегка напряженная линия рта выдавала тот факт, что Итан был совсем не таким беспечным, каким хотел казаться. Дэну до боли захотелось обнять его. Он действительно ощутил боль в собственной груди. Должен ли он обнять его?

— Он мог бы удивиться, — вместо этого мягко сказал Дэн. Он не хотел, чтобы объятия прервали идущий своим чередом разговор. — И ему, наверное, потребовалось бы немного времени, чтобы осмыслить эту идею, но я знаю, что он не разочаровался бы в тебе. Определенно нет. Он тобой гордился, И.

Итан издал издевательский звук и снова набросился на пакетик с хрустящими чипсами.

— Не уверен, — пробормотал он.

— Он был твоим отцом — он любил тебя, — сказал Дэн. Что бы там ни говорил бездумный мачо Патрик о том, что классическая музыка — «гейская», он не был полным динозавром, когда дело касалось любви и всех ее вариаций. — Понимаешь? Отец так сильно любил тебя и продолжал бы любить тебя, что бы ты ни рассказал ему о себе. На сто процентов.

Слизнув соль с пальцев, Итан сложил пустой пакетик из-под чипсов аккуратным треугольником. Он все равно не казался убежденным.

— Может быть, — сказал мальчик, пожимая плечами.

На мгновение воцарилась тишина, которую нарушали только порывы ветра и металлический стук перекатывающейся перед ними пустой банки из-под «Ред Булла».

— Помнишь, как я в первый раз забрал тебя из мастерской скульптуры и ты спросил меня о том, что случилось в последний вечер, когда я видел твоего отца? — спросил Дэн. — И ты был очень зол на меня, потому что подслушал, как твоя мама что-то говорила, и прямо спросил меня: я виноват, что он умер?

Итан уставился в землю.

— Да, извини за это, — хрипло сказал он. — Я просто…

— Нет… не нужно извиняться, — прервал его Дэн. — Я говорю это не для того, чтобы заставить тебя чувствовать неловкость. Наоборот, когда ты вот так набросился на меня — и, кстати, с твоей стороны это было довольно смело, — я сидел и думал, как бы гордился тобой твой отец за то, что ты решился на это. За то, что осмелился задать этот вопрос.

— Ну…

— Честно. Клянусь. Я подумал, как бы он гордился, если бы мог видеть, как ты отстаиваешь его интересы, ведя трудный разговор от его имени. — Он снова взглянул на племянника, решив, что сейчас подходящий момент, чтобы обнять его за плечи. Вот так. — И если бы ты сказал ему то, что только что сказал мне, он бы тоже понял, что это требует мужества. Даже не сомневайся.

Они посидели молча несколько секунд, глядя на илистую Темзу, большое небо и сверкающие небоскребы, и Дэн думал: да, он уверен, что все прошло хорошо, уверен, что сказал правильные вещи. Наконец Итан вывернулся из-под его рук и сказал:

— Ладно, это странный разговор. Можно мне теперь открыть «Мальтизерс»?

Дэн рассмеялся.

— Думаю, да. Но нам пора идти. — Следующей остановкой была канатная дорога. — Я никогда не ездил на ней раньше, а ты? — Он ухмыльнулся, почувствовав прилив мальчишеского возбуждения от такой перспективы. Может быть, он делал все это не только по доброте душевной.

Они прогуливались, болтая о канатных дорогах, паромах и лодках, и казалось, что предыдущего разговора и не было. Но он был, и это казалось особенным, как будто Итан доверил ему что-то действительно ценное. Дэн мысленно обнимал его до конца дня.

Глава двадцатая

«Привет, Дэн, прочти обратную сторону открытки». Спереди была изображена какая-то гадкая альпака — или лама? — среди густой травы с горами на заднем плане. «Боливия — это потрясающе! Ездила в Салар-де-Уюни[36] — тонны фламинго и безумных кактусов. Купалась в горячих источниках под лунным небом, пила сингани[37] (белый виноградный бренди — это смертельно!). Завтра отправлюсь куда-нибудь в национальный парк — по-видимому, там можно покататься на сэндбординге![38] И увидеть ягуаров! С любовью, Тигги».

Было трудно читать открытку без укола зависти, но Дэн довольствовался тем фактом, что по мере приближения пасхальных каникул записи в таблице Патрика накапливались густо и быстро. Он разобрался с ненадежным радиатором и сломанным светильником у пары жильцов и рад был услышать, что в квартире на Уайтклифф-роуд, которую он так долго красил, уже было несколько просмотров. «Желающих пока нет, но многие интересуются», — изливался агент по недвижимости. После успеха арт-тропы с Итаном он на следующий же день взял Би на велосипедную прогулку и пообещал Гейбу, что скоро устроит еще одну тренировку по скейтбордингу, но на этот раз племянник будет тренироваться один. Он также предложил Зои посидеть с детьми в пятницу вечером, за что она горячо поблагодарила его.

Цели, которые он поставил перед собой, список лучших качеств Патрика, который он составил — отличный отец, любящий муж, успешный бизнесмен, — Дэн смог взглянуть на него сейчас и подумал, что да, он в состоянии заполнить пробел. Он заменял его в его отсутствие и был там, когда это было нужно. «В конце концов, не такой уж я и неудачник», — сказал он себе с удовлетворенным кивком.

Короче говоря, он чувствовал — осмелится ли он это сказать? — что вполне доволен своими усилиями, когда в четверг днем припарковался у дома родителей, готовый к еще одному пробному выстрелу. Заботливый сын? Галочка. На этот раз он пришел подготовленным: с букетом цветов для мамы, с книгой, которую одалживал у отца, и кучей фотографий на телефоне, чтобы показать им, как Би каталась на велосипеде. Они вдвоем потратили довольно много времени, украшая велосипед, чтобы он выглядел как единорог, и она крутила педали, крича: «Лети, Мирабель, лети!», что было потрясающе мило. Он не мог не заметить, как люди улыбаются и указывают друг другу на велосипед-единорога и его очаровательную наездницу. Но потом он поймал себя на том, что думает о Джемайме, дочери Лидии. Была ли она тоже любительницей единорогов, с такой же богатой воображаемой внутренней жизнью? Они с Лидией вместе катались на велосипеде? Была ли она жизнерадостной, как Би, или более замкнутой, как Итан?

Все утро его мучили эти остающиеся без ответов вопросы. Стоит ли ему снова позвонить Лидии? Он задумался. Спросить, может ли он встретиться с Джемаймой? Может быть, раздобыть для нее несколько фотографий Патрика, составить краткую биографию, просто чтобы, когда в будущем Джемайма задаст — а он был уверен, что она задаст — несколько серьезных вопросов об отце, Лидии было что ей показать. «Кроме того, это было поводом, чтобы связаться с ней еще раз», — с нетерпением подумал он, прежде чем вспомнил о Зои, и сразу почувствовал себя предателем. Он вздохнул, зная, что это будет огромным предательством: и по отношению к ней, и по отношению к собственному брату. Во что он ввязался? В любом случае, на чьей он стороне? И все же бездействие тоже не казалось выходом — оно было похоже на трусость.

Приехав в родительский дом, он отвлекся от дилеммы, когда заметил, что ненавистная ему фотография с Патриком снова вернулась на центральное место в экспозиции. Дэн засунул ее за большую фотографию внуков, когда Лиз пошла поставить в воду цветы, которые он принес, а потом сидел в перегретой гостиной как послушный сын, пока она рассказывала ему свои новости. Он забыл, сколько времени ей может потребоваться, чтобы рассказать довольно скучную историю о довольно скучных людях, с которыми он никогда не встречался и не имел никакого желания встретиться, но все равно постарался выглядеть увлеченным и заинтересованным. Или, во всяком случае, Дэн так думал, но, должно быть, задремал на пару минут, потому что внезапно она вскинула руки вверх, воскликнув:

— Ты что, вообще не слушаешь, о чем я говорю?

— Я… — запротестовал он.

— Я знаю, что не слушаешь, потому что я только что сказала, что сосед Артур обручился с золотистым ретривером, а ты сказал: «Как мило».

Она скрестила руки на груди, с подозрением глядя на него. У Лиз Шеппард всегда был взгляд, как лазер, способный за милю заметить красноречивые признаки того, что сын прогуливает школу, не ест овощи или что-то от нее скрывает.