Люси Даймонд – Кое-что по секрету (страница 40)

– Всем здравствуйте! Добро пожаловать на праздник наших выпускников, – сказала Каймоа, заместительница Мари. – Итак, дети, мы готовы? – спросила она, хлопая в ладоши. Каймоа сидела на маленьком деревянном табурете и сделала вид, будто ее с него сдувает, когда раздался хор веселых детских голосов. – Замечательно! Родители, мы готовы?

– Да! – крикнула Фрэнки вместе с остальными родителями. Крэйг промолчал, он читал что-то в телефоне, недовольно бурча себе под нос. Судя по всему, это была переписка, присланная Ллойдом. Фрэнки толкнула его локтем, не желая, чтобы Фергюс остался без внимания. – Крэйг! – прошипела она.

Дети запели прощальную песню. Их нежные тонкие голоса очаровательно звучали в такт мелодии, и Фрэнки вынула из кармана носовой платок, так как слезы застилали ей глаза. Вы только посмотрите, Фергюс забыл слова, улыбаясь во весь рот им обоим. Оранжевый бумажный колпак был щегольски надвинут на его кудри. После песни детям предстояло получить «аттестаты» и книги на память от персонала, а потом их ждал пикник-ланч с сэндвичами с сыром, хрустящим картофелем и яблоками. Потом они попрощаются с персоналом и навсегда уйдут из детского сада.

Фрэнки всегда плохо справлялась с переменами. В шесть лет она улеглась на пол, рыдая и цепляясь за ковер, когда они с мамой переезжали в другой дом. Ее пришлось буквально тащить через порог. В одиннадцать лет она три недели отказывалась разговаривать с Гэретом, когда мама начала с ним встречаться, настолько ее выбивало из колеи любое изменение в ее жизни. Став взрослой, Фрэнки никак не могла расстаться с ношеной одеждой, если она напоминала ей о счастливых днях, даже если она больше никогда не собиралась ее носить. То же самое относилось к старым альбомам с набросками, любимым (сломанным) карандашам, потускневшим украшениям матери…

Она попыталась сосредоточиться на песне, чтобы по-настоящему проживать этот момент, но мысли разбегались в разные стороны. Фрэнки не любила перемены, но этим летом она сталкивалась с ними снова и снова. Один сюрприз следовал за другим. Перемены продолжали направлять ее по новым дорогам, по которым ей не хотелось идти, и Фрэнки против своей воли оказывалась в ситуациях, которых она хотела бы избежать, выталкивая ее из комфортной уютной жизни и оставляя в сомнениях и неуверенности. Катастрофическая встреча с Мортимерами, сражение с Джулией заставили ее задуматься о том, что с ней будет к тому времени, когда осень окрасит листья деревьев. Когда ее жизнь снова станет нормальной?

Тем временем Робин лежала на диване и смотрела в потолок. Ее жизнь тоже перестала быть нормальной. У нее был выходной, и на этот случай у нее всегда имелся список минимум из десяти дел, требовавших ее внимания. Но в этот раз у нее просто не было сил для уборки, похода в супермаркет или стирки постельного белья. Ей хотелось только лежать, и пусть мир обойдется без нее.

Уйдя из дома два дня назад, Джон так и не дал о себе знать. Похоже, отправился в Эдинбург со своей юной подружкой в поисках новой жизни, полной удовольствий. «Папа уехал в отпуск», – сумела она жизнерадостно сообщить детям за завтраком на следующее утро. На что Сэм нахмурился и спросил: «Без нас?» И Дейзи тут же добавила: «Но это нечестно!» Они оба так сильно обиделись и рассердились, что Робин могла бы посмеяться над их возмущением. Если бы только она не была готова расплакаться.

Предполагалось, что в августе они вчетвером должны были поехать на неделю в Португалию. Билеты на самолет и вилла были давно забронированы. Справится ли к этому времени Джон с кризисом среднего возраста и вернется ли он смиренно домой, чтобы вымолить прощение? Эта мысль тревожила Робин. Но захочется ли ей плескаться вместе с ним в бассейне с лазурной водой после его ошеломляющего, сбивающего с ног предательства? Или она отправится в отпуск с детьми, а четвертое кресло в самолете останется пустым? Робин представила, что ей придется быть веселой и беззаботной, найти виллу, самой вести машину, а потом нести ответственность за все: безопасность, еду, экскурсии, развлечения. Она представила пустые вечера, когда она останется одна после того, как дети лягут спать. Робин будет пить местное розовое вино, сгонять москитов с ног, слушая, как семьи на соседних виллах смеются и развлекаются. Отпуск? В этот момент он больше походил на наказание, чем на неделю наслаждения.

Робин перевернулась, чтобы занять более удобное положение на диване, и попыталась уговорить себя встать и пойти на кухню приготовить ланч. Дух был бодр – и голоден в придачу, – но плоть слаба. Слишком слаба, чтобы встать с дивана, нарезать хлеб, хотя ее желудок жалобно урчал последние двадцать минут. Поголодать казалось более легким решением. Поголодать или дождаться, пока мама придет с работы и что-нибудь ей приготовит. В этом было нечто трагичное, но именно такой стала ее жизнь. Из-за разбитого сердца Робин снова превратилась в беспомощного ребенка, в девочку, которой хочется, чтобы мама все наладила.

В среду вечером Элисон ответила на ее отчаянный звонок и быстро приехала. По какой-то причине она была очень нарядно одета, но Робин была так расстроена, что даже не спросила почему. С тех пор мама заботилась о ней. Она выслушала всю унизительную историю, потом налила дочери бокал вина, наполнила для нее горячую ванну и весь остаток вечера пыталась ее подбодрить.

– Ты с этим справишься, – сказала Элисон, вручая дочери чистую пижаму. – Ты сильнее, чем думаешь, – сказала она, подогревая молоко, чтобы сделать горячий шоколад. – Мы из тех, кто выживает, ты и я, – добавила Элисон, когда они обе сидели на диване и Робин, порозовевшая после ванны, потягивала горячий шоколад, как послушная маленькая девочка.

Но Робин не ощущала своей принадлежности к касте выживших. Она чувствовала себя так, будто ее сбросили с большой высоты и она лежит на земле, разбитая, сломанная, оглушенная болью от предательства Джона. Она бы никогда ему не изменила, а он вот так просто взял и ушел. Бросил Робин ради другой женщины вполовину моложе ее. Она все время ошеломленно думала: это происходит на самом деле. Это не сон и не фильм, который она смотрит, это ее жизнь. И что же ей теперь делать?

Элисон осталась и в четверг вечером, приготовила на ужин свой знаменитый пастуший пирог, прочитала Дейзи сказку на ночь и научила Сэма нескольким карточным фокусам. Утром в пятницу она ушла на работу, пообещав вернуться вечером и привезти продукты на выходные.

– Ты не обязана это делать, мама, – слабо запротестовала Робин, чувствуя, что должна хоть немного посопротивляться, хотя бы ради собственной гордости. (Но сопротивляться не слишком активно, чтобы мама не перестала предлагать ей помощь.)

– Я знаю, что не обязана, – ответила ей Элисон. – Но я этого хочу. Напиши мне, если захочешь что-нибудь особенное. И не вздумай заниматься домашней работой. Я смогу все переделать за выходные.

Спасибо Господу за мам, которые приходят на помощь, когда корабли идут ко дну. Тем более что после ухода Джона Элисон осталась последней родственницей Робин. «Без мужа Мортимеры могли уже выдавить меня из их тесного круга, аннулировать мое членство в их клане», – в отчаянии подумала она. В конце концов, она не просто вышла замуж за Джона, она вышла замуж за всю семью, но теперь она мучила себя, представляя, что родственники мужа откажутся от нее, вычеркнут из списка приглашенных на чайные вечеринки у Джини, вырежут ее изображение из общих фото. От этого у нее болело сердце. Потеря Джона означала потерю очень многого.

Пола прочитала сообщение – Любовь в воздухе! – и улыбнулась, глядя на прикрепленное фото. Это было селфи ее родителей, прижавшихся друг к другу плечами, улыбающихся в объектив, держа в руках коктейльные зонтики. Лицо матери приобрело густой оттенок красного дерева, нос отца слегка порозовел. Степень загара рассказывала историю их разлуки. Но они, по крайней мере, улыбались, подумала Пола, и им снова комфортно в обществе друг друга. Наслаждаемся нашим вторым медовым месяцем – лучше поздно, чем никогда! Таким было второе сообщение Гарри, к которому были добавлены несколько смайликов с поднятым большим пальцем. Мы вернемся в воскресенье.

Она переслала эти сообщения братьям на тот случай, если они еще не получили хорошие новости, потом посмотрела на реку. Солнце засверкало золотом на волнах, один из туристических теплоходиков проплыл под мостом Лендал. У Полы был перерыв на ланч, и ей удалось занять скамейку у воды. Ей нужно было более уединенное место, чем офис, чтобы совершить личный звонок. Глупо, но у нее беспокойно забилось сердце, когда она достала листок бумаги, на котором записала номер телефона. Констанция Олбрайт, агент художников, так было написано на сайте. Был там и список иллюстраторов, художников и скульпторов, которых она представляла. В их числе была Фрэнки с мини-портфолио и биографией: смелые юмористические работы и детали успеха. Поздравительные открытки. Животные из зоопарка на ярком фоне. Несколько иллюстрированных книжек для детей и колонка в газете, которую она вела вместе с Крэйгом уже почти четыре года. На сайте была и красивая черно-белая фотография Фрэнки. Ее сняли вполоборота, и она смотрела через плечо с полуулыбкой, как будто говорившей «я тебя вижу». Она выглядела дружелюбной и веселой, подумала Пола, глядя на снимок сводной сестры: теплый взгляд, восхитительные пухлые губы, которые, казалось, были готовы расплыться в улыбке в любую минуту. Иными словами, Фрэнки выглядела как сестра, о которой Пола всегда мечтала.