Люси Даймонд – Кое-что по секрету (страница 26)

– Какая милая пара, – говорили о них друзья. – Вы двое созданы друг для друга!

Банни тоже так думала, пока за две недели до свадьбы она не пролетела через всю комнату от удара Марка.

Старая история, старая, как мир, как любила петь ее племянница Хлоя, одержимая мультфильмами Диснея. Марк просил у нее прощения, уверял, что страшно виноват, пока Банни лежала на полу. Голова у нее пульсировала в том месте, где она ударилась о стену. Их глаза встретились в ужасный момент тишины: она была ошеломлена, Марк был в шоке. Казалось, даже комната затаила дыхание. Этого никогда больше не случится, заверил ее Марк, сжимая ее в объятиях. Сможет ли она простить его? Пожалуйста! Может ли она дать ему еще один шанс?

Они должны были пожениться через две недели, все было продумано, заказано, оплачено. Красивое платье цвета слоновой кости висело в гардеробе ее мамы, их подруга Рона планировала испечь необыкновенный торт с меренгами, авиабилеты на Сардинию на медовый месяц уже были распечатаны и хранились в надежном месте вместе с пачкой евро и паспортами. Он был местным героем, хорошим человеком, все так говорили!

Разумеется, ничто из этого не оправдывало того, что она осталась с человеком, который ее ударил, но все вместе определенно сделало свое дело, пока Марк смиренно умолял ее о прощении. Как бы там ни было, она, должно быть, была идиоткой, потому что сказала «да» и простила его. Да, она все еще хотела выйти за него замуж. Да, она даст ему еще один шанс.

Но потом это случилось снова. И еще раз. За год он практически исчерпал все свои шансы, и их обоих уже не так шокировала его склонность к насилию. К этому моменту Банни уже начала заедать стресс едой, загоняя себя в угол, и не знала, как из этого выбраться.

Это продолжалось. Банни становилась все толще и толще. И чем толще она становилась, тем яростнее становился Марк. А ей казалось, что внутри она становится все меньше и меньше, пока не превратилась в ничто, в каплю грязи на полу, не имеющую значения, жалкую и слабую. Она больше не смеялась. Ей трудно стало смотреть в красивое, очаровательное лицо Марка. Его мускулистое тело перестало быть объектом вожделения, она начала его бояться и сжималась в комок при каждом его резком движении.

– Я не хотела этого делать, – прерывисто сказала она офицерам полиции в больнице. Слезы текли по ее распухшим щекам и мочили повязку, державшую ее сломанную челюсть. Вот только – если бы она сказала правду – в тот черный, дикий, жаркий момент она хотела это сделать, когда он ударил ее в лицо с такой силой, что они оба услышали хруст кости и один из ее зубов, блестящий и окровавленный, упал на пол в кухне. Черт возьми, да, она хотела это сделать, потому что схватила кухонный нож с витой красной ручкой и вонзила Марку в бок. Нож назывался «Кухонный дьявол». Банни помнила, как позже подумала, что так можно было назвать и ее саму в тот момент. Кухонный банши, она оскорбляла его в ответ, а ее руки были запятнаны его алой кровью. Она не забыла тот прилив удовлетворения, который испытала при виде шока на лице Марка от того, что она сделала. Вот так. Посмотрим, как тебе это понравится.

– Он продолжал меня бить, – объяснила она полицейским. Голос ее звучал так тихо, что офицер, который записывал ее слова, вынужден был наклониться к ней. – Я подумала, что в этот раз он решил меня убить.

Но хотя бы это у него не вышло. Соседи, должно быть, услышали ее крики, потому что вызвали полицию. Хотя она ничего этого не помнила: ни поездку в «Скорой», ни его арест, ничего. Те шесть недель, которые она оставалась в больнице, ее латали и штопали, а она почти ничего не соображала из-за болеутоляющих, но, по крайней мере, он не мог причинить ей зла. Не мог ударить ее. Эти шесть недель прошли одна за другой, и все это время она думала, взвешивала и приняла несколько решений. Тем временем, пока Банни выздоравливала, вес начал постепенно уходить.

Потом был суд. Марка отправили в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений, Банни вышла из суда свободной. Свободной от него, свободной, чтобы все начать сначала. Или она так думала. Вот только люди реагировали на нее странно. Местная пресса, всегда обожавшая Марка, как будто встала на его сторону, изображая ее психопаткой и намекая в комментариях, что это ее следовало бы отправить в тюрьму. Друзья с ней не общались, без сомнения, напуганные тем, что она стала размахивающим ножом маньяком из новостей. Даже ее собственная семья отвернулась от нее. Ее мать переживала из-за того, что думали соседи, и не хотела об этом говорить, а ее золовка зашла еще дальше. «Прости, – сказал брат Банни Стюарт, когда та вышла из больницы и накопила силы, чтобы заглянуть к ним, – но Соня не хочет, чтобы ты виделась с Хлоей. Мне очень жаль».

Другая женщина на ее месте от этого бы уже не оправилась. И, честно говоря, Банни приехала домой и долго плакала, сожалея о потере обожаемой девятилетней племянницы с ее блестящими черными волосами и веселым смехом. До этого момента Банни была для Хлои самой любящей тетушкой, всегда готовой вместе с ней устраивать чайные вечеринки для кукол, читать сказки и создавать конструкции из «Лего». У нее сохранилась открытка, которую Хлоя написала ей в один из дней рождения. «Дорогая тетя Рэйч, я люблю тебя», – было написано шаткими неуклюжими буквами. На открытке были изображены два улыбающихся спичечных человечка, держащиеся за руки («Это я и ты»).

В конце концов, когда Банни получила холодный душ со всех сторон, она почувствовала, как в ней неизвестно откуда появилось вызывающее неповиновение. Живший в ней ранее дух воина воскрес. Она не была плохим человеком, что бы они там ни думали. Она заслужила второй шанс… Поэтому Банни собрала свои жалкие пожитки, чтобы начать все сначала где-то в таком месте, где ее никто не знал. Она наугад ткнула в дорожную карту, и ее палец уперся в Йорк. Этот город был ничем не хуже любого другого.

Йорк был прекрасен, люди дружелюбны. Она оставила Рэйчел позади, стала Банни, вернув себе имя из более счастливых времен, нашла работу, за которую платили наличными – уборка, работа за стойкой бара, официантка, – и сняла крохотную квартирку. Она развелась с мужем и вернула девичью фамилию, затем устроилась на свою нынешнюю работу, которая ей очень нравилась, в «Грейнс-дели», маленьком кафе в городе, специализировавшемся на здоровых перекусах и салатах. К тому же она сбросила вес, так как начала заниматься зумбой и ходить на работу пешком. Она нашла способы не скатываться назад к старым привычкам заедать стресс. Медленно, но верно сила начала расцветать в ней, словно йоркширская роза.

А потом она встретила Дэйва. Банни бросилась ему на помощь на улице, но в конечном итоге это он ее спас, потому что был добрым, хорошим, и ему можно было доверять. Он вернул ей веру в любовь, которую, казалось, она утратила навсегда. В больнице, когда он лежал там с забинтованной головой и затуманенным лекарствами сознанием, он неправильно расслышал ее имя.

– Берни? – переспросил Дэйв тогда. – Это сокращенное от Бернадетты?

Она подмигнула ему и выгнула бровь.

– Берни – это действительно сокращенное от Бернадетты, – согласилась она, не поправляя его. – Но друзья называют меня Банни.

– Банни, – сонно произнес он и улыбнулся. – Привет, Банни. Ты часто сюда приходишь?

Позднее Дэйв представил ее членам своей семьи как Бернадетту, но она всегда восклицала:

– О, прошу вас, называйте меня Банни! Бернадетта звучит слишком сурово. А я совсем не суровый человек. – И почему-то она так и не сумела сказать: «Кстати, Дэйв, мое имя вовсе не Бернадетта. Я Рэйчел Робертс, но тебе, пожалуй, не стоит искать меня через гугл, если ты понимаешь, что я имею в виду». Было легче плыть по течению, окружить себя сказочным ореолом. Рэйчел Робертс была страшной трагедией и совершенно другим человеком.

Разумеется, имя и фамилию на банковских карточках и почтовых отправлениях было несколько сложнее объяснить. Но Банни устроила так, что самые важные письма она получала до востребования в почтовом отделении в городе, и время от времени заезжала и забирала их. Не то чтобы она лгала Дэйву. Скорее она не говорила всей правды и кое-что от него утаивала. Банни считала это самосохранением, и кто бы стал винить ее за это? Ведь ее уже один раз сделали куклой для битья, и для одной жизни этого более чем достаточно. Никогда больше она не позволит никому причинить ей такую боль. Никогда больше она не будет беспомощной, запуганной овцой на чужой привязи.

Поначалу все было прекрасно. Это было средство защитить нежную, пострадавшую часть ее существа от остального мира. Но потом она начала влюбляться в Дэйва и доверять ему. Она переехала в его дом, и они вместе провели отпуск. Когда его мама намекнула на то, что сыну пора сделать Банни предложение и придать их отношениям официальный статус, она почувствовала себя уже не так уверенно. Ведь она так много не рассказала ему о себе и своей жизни.

– Я замуж не тороплюсь, – поспешила сказать Банни накануне Дня святого Валентина, настолько ее пугала перспектива того, что Дэйв сделает предложение. В тот момент ей следовало бы сказать ему о том, что она уже была замужем, но что-то ее остановило. К чему портить их отношения, позволив прошлому просочиться и запятнать их? К чему ставить под угрозу второй шанс, который она с таким трудом создала для себя?