Люк Харди – Тень над Балканами. Механизм идеологического вируса (страница 2)

Результат заставил меня похолодеть.

Всплески массового насилия, этнических чисток и карательных акций против мирного населения категорически не совпадали с тактическими военными задачами. Более того, они часто происходили в районах, чья стратегическая ценность не была очевидной – там не было ни военных заводов, ни крупных транспортных узлов, ни складов с амуницией. Насилие жило своей собственной, автономной жизнью. Оно не следовало за армией; оно часто предшествовало ей или возникало в глубоком тылу, словно очаги инфекции на теле.

Если насилие не продиктовано военной необходимостью, значит, оно имеет иную природу. Я начал искать триггеры. Что происходило в этих населенных пунктах за день, за два, за неделю до того, как соседи брались за ножи?

Ответ пришел из отдела радиоэлектронной разведки.

В нашей команде работал молодой лингвист-аналитик, назовем его Томас. Его задачей был мониторинг местных радиостанций и телеканалов. В условиях гористой местности Балкан локальные радиостанции были главным, а часто и единственным источником информации для сотен изолированных деревень. Я попросил Томаса поднять архивы записей эфиров из тех районов, где мы зафиксировали самые необъяснимые вспышки жестокости, и проанализировать их в хронологическом порядке, отматывая время назад от момента начала резни.

Мы сидели в наушниках ночами, вслушиваясь в треск старых кассетных пленок. Сначала это казалось пустой тратой времени: обычные новости, местная музыка, сельскохозяйственные сводки. Но затем мы обнаружили странную, пугающую закономерность.

Примерно за несколько суток до начала массовых чисток в ряде изученных нами районов заметно менялся тон местных радиопередач.

Это не было прямым призывом к убийству – по крайней мере, не сразу. Это была тонкая, похоже, тщательно выстроенная психологическая операция. Сначала в эфире появлялись тревожные слухи. Дикторы, чьи голоса местные жители привыкли слышать годами и которым доверяли, начинали зачитывать «письма обеспокоенных граждан» или ссылаться на «анонимные источники и непроверенные сообщения». Сообщалось, что представители другой национальности якобы тайно закупают оружие, готовят нападения или составляют списки для уничтожения «наших» детей.

Затем менялась лексика. Из эфира исчезали слова «соседи», «граждане», «люди». Их заменяли дегуманизирующие термины. Противника начинали называть «паразитами», «угрозой», «исторической опухолью». Создавался плотный, непроницаемый информационный купол, внутри которого у слушателя формировалось стойкое ощущение смертельной опасности. Радио убеждало обывателя: «Они уже идут за тобой. Если ты не ударишь первым, завтра твоя семья будет мертва».

Мы фиксировали, как эфир всё чаще насыщался националистической и воинственной риторикой, апелляциями к историческим травмам и образам Второй мировой войны. Эфир искусственно накачивал аудиторию страхом, который затем мастерски трансформировался в праведный гнев. И когда градус паранойи достигал критической отметки, в село входил небольшой отряд радикалов, который служил лишь спичкой, брошенной в уже залитое бензином помещение. Дальше насилие осуществляли радикалы, парамилитарные группы и часть местных участников, уже вовлеченных в эту логику.

Это был мой первый, самый страшный вывод в той командировке: ненависть на Балканах не была стихийной. Она не была естественным выплеском застарелых обид. Она искусственно подогревалась организованной пропагандой и политической мобилизацией. Кто-то целенаправленно, используя средства массовой информации как хирургический инструмент, вскрывал подсознание масс и вливал туда яд.

Мои подозрения о том, что мы имеем дело с профессионально разработанной стратегией психологической войны, вскоре нашли косвенное документальное подтверждение. В потоке разведывательной информации, стекавшейся в наш центр, начали появляться фрагменты, указывающие на участие специалистов высокого профиля. Это не были импровизации местных полевых командиров. За этим стояла не только импровизация, но и системная идеологическая работа.

В частности, в мои руки попали материалы, связанные с докладом, который согласно позднейшим ссылкам, в 1993 году, подготовил для ICTY доктор психиатрии Младен Лончар. До войны он работал психиатром в Сербии и, как утверждалось, прекрасно знал внутреннюю кухню военно-медицинских структур. В его докладе утверждалось, что пропаганда и ложная информация были частью стратегии, разработанной группой психиатров из Военно-медицинской академии (ВМА).

Доктор Лончар упоминал нескольких армейских психиатров, которые, по его словам, проводили исследования и публиковали работы по тематике специальной войны. Их книги, как он утверждал, хранились в библиотеке ВМА. В этих трудах содержались формулировки, которые во многом совпадали с тем, что мы наблюдали в радиоперехватах.

Я читал выдержки из этих работ, и холодный пот выступал на спине от того, насколько цинично и академично описывался процесс разрушения человеческой психики.

В одной из таких работ о распространении слухов говорилось в том смысле, что создание и распространение слухов рассматривается как мощное средство психологической пропаганды.

В другой работе, посвященной природе ненависти, утверждалось, что ненависть легче культивируется в среде, перегруженной предрассудками по отношению к другой нации или группе, и может провоцировать агрессивное поведение против той группы, которую объявляют виновной в бедах общества.

Эти тексты выглядели не только как теоретические изыскания, но и как материалы с явным прикладным потенциалом. Кто-то взял академические знания о человеческой психике, о групповой динамике, о влиянии предрассудков и превратил их в инструмент массового психологического воздействия. Они по всей видимости понимали, что если перегрузить среду предрассудками и обвинить конкретную группу во всех бедах, то агрессивное поведение станет вероятным следствием.

Осознание этого факта давило на меня свинцовой тяжестью. Одно дело – воевать с армией, которая выполняет приказы генералов. И совсем другое – противостоять невидимой силе, которая превращает гражданское население в массу людей, втянутых в логику расчеловечивания. Я смотрел на карту Югославии, висящую на стене моего кабинета, и понимал, что красные флажки, обозначающие зоны массовых убийств, – это не просто места боев. Это зоны успешного применения психологического воздействия.

Много лет спустя сербский историк Милорад Томанич в своей книге «Srpska crkva u ratu i ratovi u njoj» сформулирует вывод, который пугающе точно совпадал с тем, что мы тогда, в начале девяностых, только начинали понимать, глядя на сухие сводки радиоперехватов и статистику убитых. Его выводы стали для меня ретроспективным подтверждением того, что мой первоначальный анализ был верным. Томанич писал:

«Потребовалось немало усилий, чтобы убедить сербов в правоте всего того, что делали некоторые представители их народа во время войн 1990-х годов. Сербский народ нужно было убедить в том, что он всегда вёл оборонительные и справедливые войны, которые неизменно начинались другими. Задача убедить обычного, среднестатистического человека оставить мирную семейную жизнь, пойти на фронт и начать убивать, а затем ещё и внушить ему, что сравнять Вуковар с землёй и держать Сараево в осаде более тысячи дней – это угодные Богу поступки праведных сербов, была далеко не простой. Для всего этого была необходима хорошо разработанная идеология. Без неё отношение большинства сербов ко всему, что происходило в 1990-е годы, скорее всего, было бы совершенно иным. Или, как говорит социолог Лео Купер: “По крайней мере, действуя коллективно, им нужна идеология, чтобы легитимизировать своё поведение, потому что без неё им пришлось бы видеть себя и друг друга такими, какие они есть на самом деле – обычными ворами и убийцами”».

«Хорошо разработанная идеология». Эти слова стучали в моем мозгу. Идеология не возникает из ниоткуда. Она не зарождается сама по себе в сырых окопах или на сельских площадях. Ее создают. Ее пишут в тихих кабинетах люди с научными степенями. Ее тестируют, оттачивают и затем транслируют через подконтрольные каналы связи, внедряя в подсознание масс.

Моя миссия изменилась. Я больше не мог просто считать танки и оценивать калибр артиллерии. Танки были лишь следствием. Настоящая война велась в радиоэфире, в газетных передовицах, в проповедях и в кабинетах военных психиатров.

Я стоял перед картой, испещренной пометками. Линии фронта казались мне теперь лишь иллюзией, отвлекающим маневром. Настоящая линия соприкосновения проходила внутри человеческого разума. Я понял, что должен найти тех, кто сидит за пультами управления этим массовым безумием. Тех, кто пишет методички по созданию слухов. Тех, кто рассчитывает дозировку ненависти в радиоэфире.

Я смотрел на красные точки сожженных деревень и задавал себе один-единственный вопрос: откуда у балканских военных психиатров оказались столь разработанные и, по-видимому, эффективные методы расчеловечивания, которые создавали впечатление, словно были отточены десятилетиями практики на миллионах людей? Эта технология вряд ли могла быть создана с нуля за пару лет политического кризиса. У нее должен был быть исторический прецедент. У нее должен был быть первоисточник. И я был намерен его найти, даже если для этого мне придется спуститься в самые темные архивы истории.