Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 56)

Восточный ловкий мастер их вписал В синь стали; незнакомец взял свой меч И подал вместе с ножнами в подарок. «Табун, холмы, равнина раньше мне Принадлежали, но теперь тебе Их отдаю, а с ними — знак величия». От изумления поднявши брови, «А кто есть ты?» — воскликнул Эртогрул. «Я — Аладдин, я — Аладдин Великий». «Твой дар — стада, холмы, равнина — принят, — Ответил Эртогрул, — и принят меч; Но будет в нем тебе нужда — верну. Для всех иных ты — Аладдин Великий, А для меня — Великий и Благой». И с тем поцеловал царю он руку. Возвеселившись, к шейховым шатрам Поехали. Ничто створилось малым; И ныне одинокая долина, Что приникала ко стопам горы, Зарю лелеет на ее вершине. Машалла!

Тишина, объявшая слушателей, пока звучала песня, не прерывалась еще некоторое время и — если позволительно такое выражение — сама по себе стала оценкой сказителю.

— Где наш почтенный профессор риторики? — осведомился Константин.

— Я здесь, ваше величество, — откликнулся, вставая, сей ученый муж.

— Можешь ли ты предоставить нам толкование истории, которой почтил нас твой арабский собрат?

— Нет, повелитель, ибо, чтобы оказаться справедливой, критика должна дождаться того момента, когда остынет кровь. Если шейх окажет мне любезность и снабдит меня копией этих строк, я просмотрю их и расчислю согласно законам, унаследованным нами от Гомера и его аттических последователей.

После этого взгляд императора остановился на угрюмом и недовольном лице дуки Нотараса.

— Господин адмирал, а что вы думаете об этом сказании?

— О сказании — ничего, а вот что касается сказителя, мне он представляется отменным нахалом, и, будь у меня, ваше величество, развязаны руки, я бросил бы его в Босфор.

Дука исходил из того, что шейх не владеет латынью, а потому употребил именно такие выражения; однако сказитель поднял голову и взглянул на говорившего, причем в глазах его лучилось понимание — настанет день, и довольно скоро, когда за эти слова воспоследует безжалостное наказание.

— Я с вами не согласен, адмирал, — грустным тоном произнес Константин. — Наши отцы, хоть с римской, хоть с греческой стороны, возможно, тоже сыграли роль Эртогрула. Он был по духу завоевателем. Ах, если бы и в нас дух этот был достаточно силен для того, чтобы вернуть утраченное!.. Шейх, — продолжал он, — знаешь ли ты иные песни подобного рода? У меня есть еще немного времени, хотя, разумеется, все будет по слову нашей хозяйки.

— О нет, — возразила она почтительно, — решения здесь принимает лишь один.

С ее согласия шейх начал новый рассказ.

ЭЛЬ-ДЖАН И ЕГО ПРИТЧА

Бисмилла! За волком гнался Эртогрул, Его убил на остром горном пике, На высоте такой, где нет ни трав, Ни мхов. Потом присел он отдохнуть, И вот тогда откуда-то с небес, Из их холодной чистой синевы, А может, из глубоких недр земли, Где держит издревле царь Соломон Чудовищ-джиннов, верных слуг своих, Эль-Джан, подобный необъятной туче, Восстал, с вопросом: «Ты — шейх Эртогрул?» Тот, не смутившись, отвечал: «Допустим». — «Хочу прийти и посидеть с тобой». — «Ты видишь, нам двоим тут места нет». — «Так встань и на три четверти спустись Со склона». — «Было б проще, — отвечал Со смехом Эртогрул, — когда б ты стал, Как я, и мал, и худ». Негромкий шелест Прошел по склону, будто трепет крыльев Средь спутанных ветвей в густом лесу. Всего лишь миг — опавший лист бы мог За этот срок на землю опуститься, — И вот напротив Эртогрула сел Какой-то муж. «Здесь царствие снегов, — Он рек с улыбкой, — а не мир людей, Одни орлы летят сюда гнездиться И выводят птенцов». Ответил шейх: «Я гнал сюда прожорливого волка, Что уж давно губил моих овец. Его убил я». — «На твоем копье Не вижу крови — да и трупа зверя