Эти новости заставили меня наконец-то внять просьбам Сергия отпустить его в Константинополь, дабы завершить начатое здесь образование. Воистину, тот, кому предначертано изменить мир, должен уйти в мир; но я не могу не сознаться, что дать согласие на его отъезд меня прежде всего заставило горячее желание получать из первых рук сведения о противостоянии церквей. Я дал ему соответствующие наставления, он станет их выполнять. Тебя же я прошу принять его с добротой — ради него самого, ради меня и ради тех добрых дел, что предстоит ему совершить во имя Господа нашего Иисуса.
В заключение позволь, дочь моя — ибо дочерью называли тебя твой отец, твоя мать и я, — вернуться к обстоятельствам, каковые, по здравом осмыслении, я признаю самыми знаменательными, сладостными и драгоценными в моей жизни.
Обитель под горою Камар на Принкипо служила пристанищем не столько мужчинам, сколько женщинам, однако меня послали туда, когда отец твой был в нее заточен после победы над турками. Был я тогда еще относительно молод и тем не менее отчетливо помню тот день, когда он вошел в ворота обители вместе со своей семьей. С тех пор и до того дня, когда патриарх отозвал меня из обители, я оставался его духовником.
Смерть всегда ввергает в отчаяние. Я помню ее посещения монастыря, когда я еще был в числе братии, но, когда она явилась за твоими сестрами, мы горевали вдвойне. Будто бы мало было жестокости неблагодарного императора — Небеса, похоже, решили ему споспешествовать. Облако этой утраты долго висело над обителью, но в конце концов выглянуло солнце. В келью мою принесли весть: «Иди и возрадуйся с нами — в обители родилось дитя». Младенцем этим была ты, и твое появление на свет стало первой из многих радостей, о которых я говорил выше.
Столь же отчетливо встает в моей памяти и тот день, когда мы собрались в часовне на твое крещение. Отправлял обряд епископ, но даже великолепие его одеяний — ризы, обшитые по краям колокольчиками, омофор, панагия, крест, посох — не могло отвлечь моих глаз от розового личика в ямочках, утонувшего в пуховой подушке, на которой тебя несли. И когда епископ обмакнул пальцы в святую воду — «Каким именем нарекается дщерь сия?» — я ответил: «Ириной». Родители твои никак не могли выбрать имени. «Почему не наречь ее в честь монастыря?» — предложил я. Они послушались моего совета, и, когда я произнес твое имя в тот торжественный день — в монастыре был праздник, — мне показалось, что в сердце моем сама собою отворилась доселе неведомая дверца, через которую ты вошла в убранную любовью комнату, дабы навеки сделаться ее милой хозяюшкой. То было второе из самых счастливых моих переживаний.
А потом отец твой отдал тебя мне в учение. Я сделал для тебя первую твою азбуку, собственными руками раскрасив каждую букву. Помнишь ли ты, каким было первое предложение, которое ты мне прочитала? Если ты и поныне иногда вспоминаешь эти слова, не забывай, что то был первый твой урок грамоты и первый урок веры: «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться». Сколь сладостно было помогать тебе ежедневно продвигаться по пути познания, пока мы не добрались до точки, после которой ты могла мыслить самостоятельно.
Было то в Святой Софии — и мне кажется, что было только вчера. Мы с тобой приплыли с острова и вошли в храм, где отстояли службу, на которой присутствовал император как базилевс, служил же патриарх. Золото рясы и омофора заливало алтарь светом, подобным солнечному. И ты спросила меня: «А Христос с учениками тоже молились в таком месте? У них тоже были такие одежды?» Опасаясь стоявших поблизости, я велел тебе смотреть и слушать — время для вопросов и ответов настанет, когда мы благополучно вернемся к себе в монастырь.
Когда мы вернулись, ты повторила свой вопрос, и я не скрыл от тебя истину. Я рассказал тебе о скромности и простоте Иисуса: как Он одевался, как молился под открытым небом. Я рассказал тебе, как Он проповедовал на берегу Галилейского моря, как молился в Гефсиманском саду, рассказал о попытках сделать Его царем помимо Его воли, о том, как Он бежал от людей, о том, что Ему безразличны были деньги и имение, титулы и земные почести.
И тогда ты спросила: «Кто же сделал служение столь помпезным?» — и я вновь ответил, не кривя душой: Церковь возникла только после смерти Господа нашего и на протяжении двухсот лет цари, правители, нотабли и вершители судеб мира перешли в Его веру и взяли ее под свое покровительство, а потом, потакая собственным вкусам и привычкам, они позаимствовали у язычников алтари и обрядили служение в золото и пурпур — так, что апостолы Его бы и не узнали. А потом я начал вкратце рассказывать тебе о Первозданной церкви Христа, ныне порушенной — забытой и утраченной в мирской суете христианской гордыни.
Сколь благостным и благодатным был труд твоего учения! Мне казалось, что с каждым уроком я подвожу тебя ближе к возлюбленному Христу, от которого мир с каждым годом удаляется все больше, — к возлюбленному Христу, поискам которого я предаюсь в здешнем уединении.
А как живется тебе, дочь моя? Осталась ли ты привержена Первозданной церкви? Не бойся открыть душу Сергию. Он тоже посвящен в тайну нашей веры и убежден в том, что любить Господа нужно именно так, как Он заповедал.
Заканчиваю послание. Отправь мне ответ через Сергия, который, повидав Константинополь, вернется ко мне, если только Тот, кто держит в руках судьбы всех людей, не направит его на иное поприще.
Не забывай меня в своих молитвах.
Прими мое благословение,
Княжна прочитала письмо дважды. Когда она дошла до рассуждений о Первозданной церкви, то уронила руки на колени и подумала:
«Семена, посеянные святым отцом, дали добрые всходы — куда богаче, чем он мог думать; он бы и сам это сказал, если бы знал, чем я теперь занимаюсь».
Из глаз ее заструился свет, в котором можно было распознать и серьезный, и насмешливый вызов, мысли же текли далее:
«Дражайший наставник! Знал бы он, что за приверженность Первозданной церкви меня объявили еретичкой и греки, и латиняне; что от пасти льва из Синегиона меня спасает лишь то, что я женщина: женщина, оскорбляющая других тем, что ходит, где хочет и когда хочет, с непокрытым лицом, а потому не способная нанести вред никому, кроме самой себя. Знай он это, послал бы он мне свое благословение? Вряд ли он — державший свои убеждения при себе, зная, что из обнародования их не выйдет ничего хорошего, — мог предвидеть, что я, выросшая в узилище, дорогая его сердцу девочка, которую он научил быть твердой в бесстрашии и убеждениях, в один прекрасный день забуду про свой пол и положение в обществе и с подлинно мужским пылом выступлю против религиозного безумия, в которое погружается христианский мир? Ах, почему я не мужчина!»
Торопливо сложив письмо, она встала, дабы вернуться к своему гостю. На лице ее читалась решимость.
— Ах, почему я не мужчина! — повторила она, проходя через украшенную фресками залу.
В портике ее благородную фигуру объяла сияющая белизна мрамора, а послушник — рослый, сильный, благородного вида, несмотря на нелепое облачение, — как раз начал подниматься из-за стола; княжна остановилась и сжала руки.
«Меня услышали! — думала она, трепеща. — Небеса послали мне то, в чем отказали мне самой. Вот он, мужчина! И мне ведомо, что он одной со мной веры, он наделен голосом, знаниями, рвением, мужеством и тягой к истине, необходимыми, чтобы переубеждать других. Добро пожаловать, Сергий! Ты пришел ко мне в час своей нужды и меня нашел в нужде. Господь стал пастырем для нас обоих».
Она уверенным шагом подошла к послушнику и протянула ему руку. Противостоять ее очарованию было невозможно — он покорился.
— Ты мне не чужой, ты — Сергий, брат мой. Отец Илларион все объяснил.
Поцеловав ее руку, он ответил:
— Я вел себя слишком дерзко, княжна, однако знал, что святой отец выскажется про меня благожелательно; кроме того, я проголодался.
— Отныне я стану следить за тем, чтобы эта неприятность не повторилась. Об этом пастырь уже позаботился. Вот только скажу тебе по-сестрински, Сергий: одеяние твое выглядит странно. Я уверена, что оно более чем уместно в Белозерской обители, где Правила Стадия служат замещением моды, но здесь приходится либо следовать обычаям, либо терпеть насмешки — а это губительно для той роли, которая мною тебе приуготовлена. — Улыбнувшись, она добавила: — Отметь, что я уже позволяю себе тобою распоряжаться.
В ответ он рассмеялся с довольным видом, после чего Ирина продолжила более серьезным тоном:
— Нам очень многое нужно обсудить, но для начала Лизандр отведет тебя в твою комнату, и ты отдохнешь до полудня, когда к причалу подадут мою лодку: она доставит нас в город. Куколь мы заменим на клобук с наметом, сандалии — на башмаки, пестрядинную рясу — на черную; если хватит времени, я сопровожу тебя к патриарху.
Сергий с детской покорностью пошел следом за Лизандром.
Глава VI
ЧТО ГОВОРЯТ ЗВЕЗДЫ?
Солнце, освободив от оков ночной тьмы залив Терапия, оказало ту же услугу и Золотому Рогу; только голос его во втором случае звучал более зычно, — казалось, оно взывает к городам, являвшимся гордостью залива: «Пробуждайтесь! Вставайте!» И вот в домах и на улицах началась дневная суета.
