Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 173)
После этого внутрь вступили пятеро герольдов. Остановившись, они выдули победоносный мотив, и при этом тысячи глаз, еще не ослепленных горем, повернулись в их сторону.
И явился Магомет!
Ангел лжемонахов не стал для него помехой!
Когда бой в гавани завершился и султану донесли, что город в его власти, Магомет отдал приказ расчистить ворота Святого Романа для всадников и, проявив тонкую дипломатию, призвал пашей и других военачальников в свой шатер; ему хотелось, чтобы они стали свидетелями того, как он получает награду, путь к которой ему проложила их отвага. И вот, с такой свитою за спиной, с эскортом из конных силихдаров и с гонцами и музыкантами впереди, он с триумфом въехал в Константинополь, миновав развалины башен Багдадской и Святого Романа.
Магомет испытывал беспокойное нетерпение. Не понимая, что его томит страсть к греческой княжне, приближенные объясняли его поведение юностью и величием его свершений. Когда кортеж въезжал в ворота Святого Романа, было также отмечено, что султан даже не обратил внимания на свидетельства бушевавшей там недавно схватки. Провожатым он отдал единственный приказ:
— Отведите меня в дом, который гяуры называют «Славой Господа».
— В Святую Софию, повелитель?
— В Святую Софию — и пусть гонцы поспешат.
Шейх-уль-ислам остался доволен.
— Внемлите! — обратился он к сопровождавшим его дервишам. — Султан Магомет намерен превратить храмы Христа в мечети еще до того, как воссядет в одном из дворцов. Прежде всего он воздает почести Богу и Пророку.
Они послушно откликнулись:
— Велик Бог и Пророк его! Велик Магомет, вершащий завоевания его именем!
Общественные здания, мимо которых они проезжали, — храмы, дворцы, а в особенности высокий акведук — вызвали восхищение султана, однако он не замедлил стремительной рыси: его громогласная кавалькада, не снижая темпа, проследовала до самого Ипподрома.
— А это что еще за дьявольское изобретение? — осведомился он, останавливаясь возле Змеиной колонны. — Сие мне повелевает Пророк! — И, взмахнув булавой, он снес нижнюю челюсть одному из питонов.
Дервиши вновь возопили:
— Велик Магомет, слуга Аллаха!
Султан повелел, чтобы его препроводили к восточной стене Святой Софии, и проводники повели его мимо части Буколеона. При виде просторных зданий, несравненных колоннад и карнизов, лишенных куполов построек из мрамора и порфира он второй раз остановился и, подумав о суетности человеческого тщеславия, произнес:
Перед входом в собор, равно как и в других местах, где ему довелось проехать, ордынники торопливо уводили прочь пленников; он делал вид, что ничего не видит. Ордынники купили у него право на добычу, многие — ценой своей крови.
У дверей собора вся свита спешилась. Магомет же остался в седле, вглядываясь в темное помещение. Наконец он распорядился:
— Пусть войдут гонцы и герольды.
Едва они шагнули внутрь, он обратился к одному из пажей:
— Возьми это и передай мне мой клинок.
Получив меч Соломона с рубиновой рукоятью в обмен на булаву Ильдерима, он без лишних слов пришпорил коня, заставив того взобраться по широким каменным ступеням и ступить в притвор. Там, все еще во власти нахлынувшего презрения, Магомет громко произнес:
— Дом этот осквернен богомерзкими образами — а ислам на коне.
Тем же манером, верхом, с мечом в руке и щитом за спиной, в прекрасной вызолоченной кольчуге — идеальное воплощение бессмертного эмира, отвоевавшего Иерусалим у крестоносцев и вернувшего его в руки Аллаха и Пророка, — Магомет впервые в жизни вступил в стены Святой Софии.
Он был поражен. Остановил коня. Взгляд его медленно скользил по первому этажу, вверх, к галереям, еще выше, к полукруглому куполу — он еще не видел ничего рукотворного, столь сильно напоминающего небеса.
— Возьми меч и отдай мне булаву, — распорядился он.
И во внезапном порыве, не слыша тех, кто голосил под копытами, и не внемля им, он двинулся вперед и, встав во весь рост в стременах, воскликнул:
— Да свершится святотатство! Долой Троицу. Пусть Христос уступит место последнему и величайшему из пророков. Посвящаю этот храм единственному Богу!
С этими словами он обрушил булаву на одну из колонн; сталь отскочила, колонна содрогнулась.
— Передай мне меч обратно и позови муэдзина Ахмета — Ахмета, у которого флейта в горле.
Настроение Магомета менялось стремительно. Продвинувшись еще на несколько шагов, он вновь остановился, чтобы внимательнее осмотреть помещение. На сей раз его явно интересовал не сам храм. На лице отобразилось волнение. Он искал кого-то и продвигался медленно, чтобы находившиеся внутри успели расступиться; свита нагнала его. Наконец он заметил в апсиде наполовину разграбленный алтарь и двинулся туда.
Огромный Христос взирал на него со свода сквозь тени, которые медленно прокрадывались в западную часть храма.
Магомет приблизился к бронзовой алтарной преграде, проследовал к вратам — выражение его лица изменилось, глаза заблестели: он заметил графа Корти. Легко соскочив с седла, султан шагами, выдававшими радостное нетерпение, прошел в царские врата.
Для графа Корти настало самое невыносимое испытание во всей его полной приключений жизни.
Свет все еще был достаточно ярок, граф мог обозреть все пространство собора. Когда протрубили герольды, он увидел человека верхом на коне; осанка, посадка в седле, весь решительный вид всадника сообщили графу с точностью, проистекающей из долгого и близкого знакомства, что Магомет явился — Магомет, его идеал романтического восточного воина. Графа охватила дрожь, щеки побелели. До того момента тревога за княжну владела им полностью, ему некогда было подумать о том, что будет, если он проиграет пари; теперь же последствия были у него перед глазами. Он спас ее от ордынников, а теперь должен вручить сопернику — сейчас он утратит ее навсегда. Право же, ему легче было расстаться с собственной душой. Он ухватился за свой меч — так человек, принявший мгновенную смерть в бою, еще цепляется за оружие; а потом голова его поникла, и он более не видел Магомета, пока тот не оказался с ним рядом в алтарной части.
— Граф Корти, где…
Взгляд Магомета упал на лицо графа.
— Ах, бедный мой Мирза!
Целый поток слов не выразил бы сострадание с той же нежностью, с какой выразил изменившийся тон его голоса.
Сняв стальную перчатку, переменчивый Завоеватель протянул вперед обнаженную ладонь, и граф, которого этот благородный жест частично вернул к реальности, опустился на колени и поднес руку к губам.
— Я не нарушил своего долга, повелитель, — произнес он по-турецки едва слышным голосом. — Она прямо за мной, на троне своих отцов. Прими ее от меня и позволь мне удалиться.
— Бедный Мирза! Мы предоставили Богу рассудить нас, и он рассудил. Встань и выслушай меня!
Придворным, столпившимся вокруг, он повелительно бросил:
— Не отходите. Приблизьтесь, выслушайте меня.
А потом, пройдя мимо графа, остановился перед княжной.
Она встала, не поднимая покрывала, и собиралась опуститься на колени; Магомет приблизился и удержал ее.
В ее действиях чувствовалось воспитание, полученное при самом церемонном дворе Европы; приближенные султана, привыкшие видеть в пленницах покорство, а в женщинах — слезливую униженность, взирали на нее с изумлением; более того, никто из них не мог сказать, что его привлекает больше, ее царственная невозмутимость или грациозная простота.
— Позволь, повелитель! — произнесла она, а потом обратилась к своим дамам: — Это султан Магомет. Будем молить его о достойном обращении.
Они опустились на колени, и она собиралась присоединиться к ним, но Магомет вмешался снова:
— Твою руку, княжна Ирина! Я хочу тебя поприветствовать.
Случается, что небесный ветер, подув, раскачает колокол на куполе — и тот начинает звонить сам по себе; так и сейчас, при виде единственной женщины, которую он когда-либо любил, осаждаемой столькими бедами и угрозой со стороны воющих охотников за рабынями, в Магомете проснулись все лучшие его свойства, он ощутил жалость и угрызения совести и только усилием воли удержал себя от того, чтобы встать перед ней на колени и излить свои чувства. Впрочем, даже и поцелуя, пусть только в руку, бывает довольно, чтобы поведать целую историю любви, — и именно так и поступил юный Завоеватель.
— Прошу тебя сесть обратно, — продолжал он. — Богу угодно было, о дочь Палеологов, оставить тебя главой греческого народа, и, поскольку я должен предъявить ему условия договора, равно важного и для него, и для тебя, я считаю более подобающим, чтобы ты выслушала, сидя на троне… Во-первых, в присутствии всех этих свидетелей объявляю тебя свободной женщиной — свободной уйти или остаться, принять или отвергнуть, — ибо договор возможен только между равными. Если ты решишь уйти, я обеспечу — по суше ли, по морю — беспрепятственный проезд тебе и твоим домочадцам, слугам и рабам, равно как и твоему имуществу; кроме того, у тебя никогда не будет недостатка в деньгах, чтобы ты смогла и далее жить так, как привыкла.
— Я буду просить Небеса наградить вас за вашу милость, султан Магомет.
— А поскольку Бог твоей и моей веры един, о княжна Ирина, я буду признателен тебе за твои молитвы… С другой стороны, призываю тебя остаться здесь — и, говоря это, я забочусь прежде всего о твоем счастье. Условия этого договора покажутся тебе странными, и то, что тебе понадобится совершить, вызовет многочисленные сравнения старого с новым, однако среди арабов жил некогда мудрец по имени аль-Хатим, — возможно, ты о нем слышала… — он бросил быстрый взгляд на глаза под покрывалом, — аль-Хатим был поэтом, воином, врачевателем, и от него осталась поговорка: «Травы исцеляют от лихорадки, амулеты — от невзгод, а дела — от дурных воспоминаний». Если окажется, что время не способно залечить твои раны, я призову ему в помощь дела… Выслушай меня внимательно. Мне больно думать, что в Константинополе не будет ни жителей, ни торговли, что красоты его придут в упадок, во дворцах поселятся совы, гавань опустеет, в церквях станут копошиться одни лишь пауки, а холмы будут являть мореходам одно лишь опустошение. Если он не сможет вновь превратиться в столицу Европы и Азии, это будет означать, что кто-то не выполнил волю Бога; при одной этой мысли меня начинает терзать чувство вины. «Виды грехов неисчислимы, друг от друга они отличаются, будто листья и травы, — сказал один из наших дервишей, — но только тому, кто строптив перед лицом Всеблагого, не видать пощады в Судный день…» Выслушай же меня: я не враг грекам, княжна Ирина. Может, их властители не во всем были согласны со мной, за что я и объявил им войну, однако теперь, когда Небеса решили наш спор, мне хочется воззвать к ним снова. Они не станут слушать. Я буду взывать часто и громко, однако они вспомнят лишь тот урон, который был им нанесен от моего имени. Восстановление их престола — благородная задача. Существует ли достойный доверия грек, истинно любящий своих соплеменников, который поможет мне осуществить этот замысел? Такого мужчины я не вижу, однако есть ты, княжна. Подумай, какое поприще я тебе предлагаю! Я поручу тебе вернуть их домой — даже этих несчастных, которых уводят отсюда в узах. Разве нет в тебе любви к ним? Религия не должна служить препятствием. В присутствии своих царедворцев я клянусь разделить с тобой храмы Бога: половина из них останется христианам, половина перейдет к мусульманам, и ни те ни другие не станут препятствовать отправлению чужих обрядов. Это я скреплю своим указом, оставив за собой лишь этот храм, а также право одобрять или не одобрять кандидатуру патриарха. Или нет в тебе великой любви к твоей религии?