Людвиг Витгенштейн – Культура и ценность. О достоверности (страница 18)

Счастливый любовник и несчастный – оба обладают особой чувствительностью.

Но тяжелее вести себя как несчастный любовник, чем как счастливый.

Мур[75] со своим парадоксом залез в философское осиное гнездо, и если осы не повылетали, то лишь потому, что они не слишком внимательны.

Во владениях разума проект обычно не начинают заново, и не надо этого делать. Эти мысли удобряют почву для новых.

Плохой философ тот, чьи сочинения трудны для понимания. Лучше тот, из трудов которого легко понять сложное. Но кто сказал, что это возможно? (Толстой)

Величайшее счастье человека есть любовь. Допустим, ты говоришь о шизофренике: он не любит, не может любить, отказывается любить – в чем разница?

«Он отказывается» значит: это в его власти. И кто захочет такое сказать?

Что ж, о чем мы говорим, когда говорим: «в его власти»? Мы говорим так, желая провести различие. Я могу поднять этот груз, но не стану; значит, я не подниму этот груз.

«Бог заповедал, поэтому мы должны это сделать». Это ничего не значит. Тут нет ничего обязывающего.

Два выражения могут в лучшем случае обозначать одно и то же.

«Он заповедал» значит приблизительно: Он накажет любого, кто ослушается. И ничего не говорится насчет возможности. Вот смысл «предопределения».

Но это не значит, что правильно говорить: «Он карает, посему мы не можем поступить иначе». Быть может, кто-то скажет: там кара, где наказание со стороны людей недопустимо. И все понятие «кары» меняется. Ведь старые образы более не приложимы или приложимы совершенно иначе. Возьмем хотя бы аллегорию из «Пути паломника»[76] и увидим: ничто – в человеческих терминах – не правильно. (На железнодорожных станциях висят циферблаты с двумя стрелками, указывающие, когда отправляется следующий поезд. Они похожи на часы, но таковыми не являются; и все же приносят пользу.) (Надо подобрать сравнение получше.)

Тому, кого раздражает эта аллегория, можно сказать: используй ее иначе или не обращай внимания. (Но некоторым она не столько поможет, сколько запутает.)

Все, что читатель в состоянии сделать сам, оставь ему.

Почти все время я веду письменные беседы с собой. Говорю с собой тет-а-тет.

Тщеславие есть смерть мысли.

Юмор – не настроение, но взгляд на мир. И потому, если справедливо утверждение, что в нацистской Германии юмор уничтожен, это не значит, что люди там постоянно в дурном настроении; это значит нечто более глубокое и куда более важное.

Двое людей смеются, возможно, над шуткой. Один из них произнес какие-то необычные слова, и оба расхохотались. Это может показаться весьма странным тому, кто имеет за плечами совсем иной опыт. Зато мы находим это вполне разумным.

(Я лицезрел эту сценку недавно в автобусе и представил себя в шкуре человека, непривычного к такому поведению. Меня поразила иррациональность, словно я наблюдал чужеземных животных.)

1949

Вспоминая сон, попурри воспоминаний. Часто возникает важное и загадочное целое. Фрагмент производит немалое впечатление (сам по себе), и мы ищем объяснения и связи.

Но откуда берутся эти воспоминания? Кто скажет? Они могут быть связаны с нашей текущей жизнью, с нашими желаниями, страхами и т. д. «Вы хотите сказать, что это явление должно корениться в причинной связи?» Я хочу сказать, что не обязательно имеет смысл рассуждать о причинах.

Шекспир и сны. Во сне все не так, абсурдно, сложно и все же правильно: в этом странном сочетании оно производит впечатление. Почему? Я не знаю. И если Шекспир велик, как говорят, тогда мы можем сказать о нем: все не так, дела обстоят иначе – и все же в точности так, по внутренним законам.

Можно выразиться следующим образом: если Шекспир велик, тогда он велик только в совокупности своих пьес, которые создают собственный язык и мир. То есть он полностью нереалистичен. (Как сон.)

Если христианство истинно, тогда вся философия о нем ложна.

Культура есть наблюдение. Или, по крайней мере, предполагает наблюдение.

Понятие «празднество» связано для нас с весельем: в иные времена, возможно, только со страхом и ужасом.

Что мы называем «остроумием» и что называем «юмором», несомненно, не существовало в прежние времена. И то и другое постоянно меняются.

«Le style c’est l’homme». «Le style c’est l’homme même»[77][78]. Первое выражение обладает дешевой лаконичностью эпиграммы. Второе, верное, открывает совершенно иную перспективу. Оно гласит, что стиль есть картина человека.

Есть ремарки, которые сеют, и ремарки, которые жнут.

Чтобы составить пейзаж понятийных отношений из индивидуальных фрагментов, нужны немалые усилия; я делаю это лишь в первом приближении.

Если я готовлюсь к некой случайности, можете быть уверены, что она не наступит. При определенных условиях.

Бывает, что ощущаешь: то, что хотят сказать, мыслится более ясно, чем выражают словами. (Со мной такое происходит часто.) Как если бы отчетливо вспомнил сон, но не сумел его пересказать. Образ часто для писателя (для меня) прячется за словами, и слова его будто описывают.

Посредственный писатель должен остерегаться поспешного стремления заменить грубые, некорректные выражения правильными. Поступая так, он убивает оригинальную идею, которая есть живое семя. Оно съеживается и уже никуда не годится. Он вполне может выбросить его в мусорную кучу. Тогда как это семя все еще полезно.

Что писатели, которые что-то собой представляют, устаревают, связано с тем фактом, что их сочинения, дополненные обстановкой эпохи, многое значат для людей, но умирают без эпохи, как бы лишившись света, наделявшего их красками.

И я верю, что красота математических выражений, как полагал и Паскаль, связана с этим.

Внутри способа миросозерцания эти выражения обладают красотой – но не тем, что поверхностные люди называют красивостью. Кристалл тоже красив не в любом окружении – хотя, пожалуй, всегда привлекателен. Так, целые эпохи ощущали себя неспособными вырваться из-под власти тех или иных понятий – например, «прекрасного» и «красоты».

Мои размышления относительно искусства и ценности содержат куда меньше иллюзий, чем считалось возможным 100 лет назад. Однако это не значит, что они потому более правильны. Это значит лишь, что у меня в сознании есть примеры гибели, которые были неведомы людям 100 лет назад.

Беды как болезни: приходится с ними мириться, и хуже всего восставать против них.

Они нападают, подстегнутые внешними или внутренними причинами. И говоришь себе: вот снова.

Научные вопросы могут интересовать меня, но не захватывают целиком. Лишь понятийные и эстетические вопросы мне близки. В глубине души мне все равно, найдутся ли решения научных проблем; а вот с другими не так.

Даже если мы не мыслим по кругу, порой мы идем напрямик через чащу вопросов на открытую местность, порой движемся неторной, извилистой тропой, которая никуда не выводит.

Шаббат[79] – не просто время отдыхать, набираться сил. Нам предлагают оценить свой труд извне, не только изнутри.

Вот как философы должны приветствовать друг друга: «Предавайся!»

Для человека вечное, логическое зачастую скрыто за непроницаемой завесой. Он знает, что там что-то есть, но не может увидеть; завеса отражает солнечный свет.

Почему некто не может быть абсолютно несчастным? Это человеческая возможность. Коринфский багатель[80] – один из примеров движения шара. И, возможно, не самый редкий.

Долины глупости имеют больше травы для философа, чем голые высоты ума.

Изохронизм[81] в часах и в музыке. Они ни в коей мере не одинаковы. Играть по времени не значит играть под метроном. Но возможно, что некая музыка должна быть сыграна под метроном. (Начальная тема второго акта Восьмой симфонии из этой категории?)

Можно ли понятие адской кары объяснить не только через понятие кары? Или понятие Божественного блага не только через понятие добра?

Если хотите добиться нужного эффекта словами – конечно, нет.

Примем, что кого-то учат: есть существо, которое, если поступить так-то, жить так-то, заберет вас после смерти в место вечных мук; большинство отправится туда, а немногие попадут в место вечной радости. Это существо заранее отбирает тех, кто попадет в хорошее место, а поскольку лишь те, кто ведет определенный образ жизни, обречены на вечные муки, оно также заранее отбирает и таких людей.

Каковы следствия такой доктрины?

Что ж, тут нет упоминания о каре, зато присутствует что-то вроде закона природы. И всякий, кому это изложить именно так, воспримет наши слова с недоверием или отчаянием.

Учить этому – вовсе не этический подход. И если вы хотите обучить кого-то этике и учите вот так, значит, доктрину нужно преподать после этического учения и подать ее как непостижимую загадку.

«В Своей благости Он избрал их, тебя же Он покарает». Бессмысленно. Две части высказывания принадлежат двум различным взглядам на мир. Вторая часть этична, первая же – нет. И вместе с первой вторая абсурдна.

Не случайно «петь» рифмуется с «иметь». Но по счастливому случаю, который можно обнаружить.

В музыке Бетховена впервые найдено то, что можно назвать выражением иронии. Например, первые строки Девятой симфонии. Для него это горькая ирония, ирония судьбы. У Вагнера ирония возникает вновь, но обуржуазивается.

Можно твердо сказать, что Вагнер и Брамс, каждый по-своему, подражают Бетховену, но что у него космическое, то у них приземленное.