Людвиг Витгенштейн – Культура и ценность. О достоверности (страница 17)

Одобрение музыки выражается конкретным способом, в процессе слушания и исполнения и в иное время. Это выражение порой включает в себя движения, а порой оказывается всего лишь способом, каким тот, кто понимает, исполняет или напевает, быть может, заодно рисуя образы, иллюстрирующие музыку. Тот, кто понимает, будет слушать музыку иначе (с иным выражением лица), исполнять иначе, напевать иначе, рассуждать о музыке иначе, нежели непонимающий. И его одобрение темы проявится не только в явлениях, сопровождающих исполнение музыки, но и в понимании музыки в целом.

Понимать музыку значит жить человеческой жизнью. Как это можно описать кому-то? Что ж, прежде всего, полагаю, мы должны описать музыку. Затем мы можем описать отношение людей к музыке. Но все ли это, что необходимо, или нужно еще научить понимать музыку для себя? Прививая понимание, мы научим нашего собеседника, что понимание отличается от объяснения, которое несет иную цель. И снова, научив его ценить поэзию или живопись, мы отчасти объясним, что такое музыка.

Наши дети узнают в школе, что вода состоит из газов водорода и кислорода, а сахар – из углерода, водорода и кислорода. Всякий, кто не понимает этого, глуп. А самые важные вопросы опускаются.

Красота звездообразной формы – шестиугольной звезды, быть может – искажается, если мы воспринимаем ее расположенной симметрично заданной оси.

Бах говорил, что все, чего он добился, есть результат прилежания. Но подобное прилежание предполагает смирение и грандиозную способность сострадать, то есть силу. И всякий, кто вдобавок может выразить себя полностью, просто обращается к нам на языке великих.

Думаю, что нынешнее образование нацелено на сокращение способности к страданию. Сегодня школа считается хорошей, если дети в ней хорошо проводят время. А в прошлом не это было критерием. Родители желают, чтобы дети росли похожими на них (чем дальше, тем больше), и все же дают им образование, отличное от их собственного. Способность к страданию ценится невысоко, поскольку страданий не предполагается, они несовременны.

«Козни вещей». Ненужный антропоморфизм. Мы можем говорить о злобности мира, легко представляем, что дьявол сотворил мироздание или его часть. И нам не нужно воображать демона, вмешивающегося в конкретные ситуации; все может случиться в соответствии с законами природы. Просто целый пласт бытия нацелен на зло с самого начала. Но человек существует в мире, в котором вещи ломаются, распадаются, причиняют любой возможный урон. И сам он, конечно, одна из таких вещей. Злоба объекта – глупый антропоморфизм. Ибо истина куда суровее, чем этот вымысел.

Стилистическое средство может быть полезным, и все же мне претит его использовать. Шопенгауэровское «как и тот, который» – вот пример: с одной стороны, он нередко проясняет смысл фразы, но некоторые воспринимают его как архаический, и это значение оборота также следует учитывать.

Религиозная вера и суеверие весьма различны. Первая вырастает из страха и есть вид ложной науки. Второе заключается в доверии.

Было бы почти странно, не будь на свете животных с психической жизнью растений. То есть фактически с отсутствием психической жизни.

Думаю, может считаться фундаментальным законом естественной истории, что, когда нечто в природе «обладает функцией», «служит цели», то же случается в обстоятельствах, где нет цели, где нечто «дисфункционально».

Если сновидения порой защищают сон, можно быть уверенным, что порой они его нарушают. Если сонные галлюцинации порой служат благой цели (исполнению желаний во сне), можно быть уверенным, что они способны и на обратное. Не существует «динамической теории» сновидений.

Что важно в строгом отображении аномалий? Если ты на это не способен, отсюда следует, что ты не умеешь обращаться с понятиями.

Я слишком мягок, слишком слаб и ленив, чтобы добиться чего-то значимого. Прилежание великих есть, среди прочего, признак их силы, отличный от внутреннего богатства.

Если Бог вправду выбрал тех, кому суждено спастись, нет причин, почему он не мог выбрать их по признакам расы, национальности, характера. Почему этот выбор не может быть выражен в терминах законов природы? (Ведь Он, конечно, мог выбирать и так, чтобы выбор следовал некоему закону.)

Я читал отрывки из сочинений Сан-Хуана де ла Крус[69], в которых говорится, что люди идут к гибели, поскольку им не повезло найти в нужный миг истинного духовного пастыря.

И как можно определить, что Бог не испытывает людей?

Хочется сказать: верно, что искаженные понятия приносят немалый вред, но верно и то, что я совсем не знаю, что хорошо, а что сулит беду.

Нельзя забывать: даже самые утонченные, самые философские эмоции основаны на инстинктах. Пример: фраза «Мы никогда не знали…» подразумевает восприимчивость к дальнейшим доказательствам. Люди, которых невозможно научить понимать мир, кажутся нам духовно неразвитыми. Не способными сформулировать конкретное понятие.

Если сновидения обладают той же функцией, что и грезы наяву, тогда они отчасти готовят людей к любой возможности (включая самое худшее).

Если кто-то истово верит в Бога, почему не в Иные Сознания?

Музыкальная фраза для меня – жест. Она проникает в мою жизнь, я делаю ее своей.

Бесконечные вариации суть часть нашей жизни. Как и жизненные привычки. Выражение заключено для нас в непредсказуемости. Если я знаю точно, какую он скорчит гримасу или как двинется, не будет ни выражения лиц, ни жестов. Верно ли? В конце концов я могу слушать снова и снова фрагмент музыки, который знаю наизусть; его могут даже сыграть куранты. Жесты мелодии для меня все равно останутся жестами, хотя я знаю, что будет дальше. Я могу даже снова и снова удивляться (в известном смысле).

Честный религиозный мыслитель – как канатоходец. Выглядит почти так, словно он ступает по воздуху.

Его опора тонка до невообразимости. И все же по ней возможно пройти.

Неколебимая вера (например, в пророчество). Менее ли она прочна, нежели математическая истина? (И делает ли это языковые игры более схожими?)

Для нашего метода важно, что некто может чувствовать по отношению к другим людям: он никогда не узнает скрытого внутри них. Он никогда их не поймет. (Англичанки для европейцев.)

Думаю, важно и примечательно, что музыкальная тема, если она сыграна в разных темпах, меняет свой характер. Переход из количества в качество.

Проблемы жизни неразрешимы на поверхности и могут быть разрешены лишь на глубине. На поверхности они неразрешимы.

В разговоре: один бросает мяч, другой не знает, бросить ли мяч обратно, кинуть третьему, оставить лежать или подобрать и сунуть в карман и т. д.

Великий архитектор в плохое время (Ван дер Нюль[70]) решает иную задачу, чем великий архитектор в хорошее время. Вас не должны обманывать общие термины. Не принимайте сравнимость, только несравнимость.

Нет ничего более важного, чем конструирование вымышленных понятий, которые научат нас наконец понимать себя.

«Мыслить трудно» (Уорд[71]). Что это на самом деле значит? Почему трудно? Почти все равно что сказать: «Смотреть трудно». Да, пристально смотреть трудно. Можно смотреть пристально и ничего не увидеть или думать, что вы что-то видите, но не видеть отчетливо. Можно устать от рассматривания, даже если вы ничего не видите.

Если нельзя распутать узел, разумнее всего, как и достойнее всего, это признать. (Антисемитизм.)

Что следует делать, чтобы исправить урон, неясно. Что недопустимо, ясно при сравнении двух случаев.

Замечательно, что рисунки Буша[72] часто называют «метафизическими». Значит, есть способ рисовать метафизически. «Увиденное на фоне вечности»[73], можно сказать и так. Однако его штрихи имеют значение только в языке в целом. Это язык без грамматики, нельзя перечислить его правила.

В старости Карл Великий безуспешно пытался научиться грамоте; некто столь же безуспешно пытается научиться мыслить. Он никогда не освоит новое умение до конца.

Речь в строгом ритме, можно говорить под ритм метронома. При этом и музыка, подобная нашей, может частично исполняться под метроном. (Играю тему из Восьмой симфонии[74] под метроном.)

Достаточно уже того, что все члены сообщества имеют одинаковые выражения лиц, чтобы мы не смогли оценить их.

Если ложная мысль выражена смело и ясно, уже достигнуто многое.

Лишь размышляя куда безумнее, чем размышляют философы, возможно решить их проблемы.

Пусть некто смотрит на маятник и думает: Бог заставил его двигаться вот так. Что ж, разве Бог не вправе действовать согласно расчету?

Писатель намного талантливее моего все равно будет иметь малый талант.

Люди имеют физическую потребность говорить себе во время работы: давайте сделаем это сейчас, и это постоянно отражается и в философствовании, что изрядно затрудняет сей опыт.

Должно принимать как данность погрешности собственного стиля. Почти как дефекты собственного лица.

Всегда схожу с голых высот разума в зеленые долины прихотей.

Я имею один из тех талантов, которые постоянно творят благо из необходимости.

Традиция не есть то, чему кто-то может научиться, это не нить, которую некто может подобрать, если захочет, это не более возможно, чем подбирать собственных предков.

Тот, кто не имеет традиции и хочет ею обзавестись, похож на несчастного любовника.