Людмила Уварова – От мира сего (страница 16)
— Тебе до старости как до неба, — сказал Вершилов.
— Совершенно верно, — согласилась Клавдия Петровна, лицо ее снова стало серьезным. — А вообще-то, девочка, чего ты так старости боишься? Перед тобой живой пример, твоя бабушка, по-моему, любому молодому вперед сто очков даст…
— Бабушка, — лицо Алевтины просветлело, — такая, как моя бабушка, встречается раз в сто лет.
— И ты будешь в ее годы такая же, — пообещала Клавдия Петровна, словно маленького несмышленыша уговаривала. — Я не увижу, конечно, а ты когда-нибудь поймешь…
Вершилов, стоя в дверях, обернулся. Алевтина, должно быть уже окончательно успокоившись, вынула из кармана гребенку, круглое зеркальце, стала причесывать темные, чуть золотящиеся свои волосы.
«Кого она мне напоминает? — размышлял Вершилов, шагая по коридору к себе в кабинет. — Кого-то, кого я знал и видел не раз».
И, только сев у себя за стол, неожиданно вспомнил: Алевтина походила на знаменитую «Девочку с персиками» Серова, те же глаза, та же легкая, едва заметная улыбка, тот же персиковый, смугло-розовый румянец.
Он закурил, стоя возле окна, отгоняя табачный дым ладонью. Хороший человек Алевтина, надежно-хороший. Само собой, она простит старика, уже простила, да и куда деваться? Что с ним поделаешь?
Однажды доктор Вареников сказал о ком-то:
— Он его пожалел, а оказалось, не стоило.
— Почему не стоило? — спросили его.
— Потому что за добро ему заплатили злом, — ответил Вареников и добавил поучительно: — Добро следует делать крайне осторожно, это продукт самовоспламеняющийся…
— А вот мы с Алевтиной не будем осторожничать, — громко произнес Вершилов. — Мы останемся такими, какие есть…
Тут же испуганно обернулся: не слышал ли кто-нибудь, как он разговаривает сам с собой вслух?
Но в кабинете, кроме него, никого не было, и он успокоенно закурил третью за это утро сигарету.
Бабушку медсестры Алевтины Князевой звали Алла Борисовна, на работе сослуживцы называли ее, само собой за глаза, Дориана, потому что она была поразительно моложава и красива, несмотря на свои годы.
Она была врач-кардиолог, заведовала медсанчастью крупного станкостроительного завода.
У нее было овальное, нежно очерченное лицо, упругие по-молодому щеки в зареве неяркого румянца, чуть приподнятые к вискам иссиня-серые глаза. Ямочка на подбородке, золотистые, всегда хорошо уложенные волосы схвачены на затылке крупной заколкой. И почти ни одной морщинки на выпуклом, открытом лбу.
Даже неправильные, слегка налезавшие друг на друга зубы придавали особую прелесть ее улыбке. Она не мазалась, не красила брови и ресницы, единственной, как она выражалась, уступкой возрасту был золотистый цвет волос.
— Я вся седая, — говорила, — а в молодости была блондинкой, и вот как-то захотелось продлить этот цвет…
Ей исполнилось шестьдесят лет, и она никогда не скрывала свой возраст.
— Мне шестьдесят, иными словами, седьмой десяток, ну и что с того?
И неподдельно восхищалась искренним удивлением, которое от нее не пытались утаить: в самом деле, ей можно было дать не больше сорока пяти, ну, сорока семи, но уж никак не шестьдесят.
Соседка по дому сказала ей как-то:
— Наверно, у вас жизнь была легкая, потому и выглядите такой…
Она ответила:
— Я была на фронте с сорок первого до самого последнего дня. А на фронте, как известно, год за три считается, не меньше, так что, если хотите, мне уже по этому счету чуть ли не на восьмой десяток перевалило. Правда, — добавила она, — у меня было счастье, самое настоящее: хороший муж, работа, которую я любила, и еще хороший сын тоже. Работа и сын остались, а мужа уже нет…
Еще в детстве Алевтина мечтала стать врачом, как бабушка.
Любимая игра ее была в доктора: нацепив на голову белую бабушкину докторскую шапочку, взяв в руки молоточек, она с серьезным видом выстукивала, выслушивала своих подружек и немедленно ставила диагноз:
— У вас воспаление легких… А у вас язва желудка, надо будет лечь в клинику… А у тебя открытый перелом со смещением…
Иные удивлялись: почему у девочки такое странное имя? Вроде бы устаревшее, совершенно немодное, даже и не очень удобное для произношения. Алевтина поясняла терпеливо: в ее имени отражены два имени, бабушки Аллы и дедушки Левона, по-русски Льва.
Незадолго до рождения внучки умер дед Левон. Бабушка сказала тогда:
— Пусть в ее имя войдут оба имени, мое и Левона.
— Как это может быть? — удивилась невестка.
— Что-нибудь придумаю, — ответила бабушка. И придумала.
Девочку назвали Алевтиной, позднее, в детском саду и в школе, ее все звали Алей, но дома только полностью, без сокращений — Алевтина.
Жили они все вместе: отец, мать, дочка и бабушка.
Отец Алевтины в юности хотел, подобно бабушке, стать врачом. Бабушка первая воспротивилась:
— Ты — хороший парень, но нетерпеливый. А врач должен прежде всего обладать большой выдержкой, если хочешь, даже ангельской, вот так-то!
Он и в самом деле был хороший парень, с покладистым характером, с чувством юмора, помогавшим переносить некоторые личные неудачи.
Он не нравился девушкам, потому что был чересчур маленького роста, довольно невзрачный. Спорить с бабушкой не стал, в их семье не принято было возражать бабушке, и потому поступил в МВТУ, решив стать инженером.
— Дело, — одобрила бабушка, — это по тебе.
Прошло года два с половиной, и однажды он привел в дом девушку, маленькую, чуть ниже его ростом, беленькую, с виду не очень красивую, однако она понравилась родителям неподдельной искренностью и открытостью, которые ощущались во всем ее существе, врожденной, непоказной мягкостью.
Сын, привыкший всегда и во всем советоваться с родителями, сказал на этот раз утвердительно:
— Мы решили пожениться. Мы любим друг друга.
— Хорошо, — сразу же согласился отец, мать помедлила немного:
— Пусть будет так, но жить будем вместе. Так и скажи своей избраннице.
Свадьбу справили богатую, невеста была круглая сирота, воспитывалась в детском доме, с ее стороны не было ни единого родича, одни подруги да соседи по общежитию, зато со стороны жениха наехало полным-полно родни из Еревана — и чего-чего только они не привезли с собой! Мясо молодого барашка для шашлыка, кур для сациви, гранаты, виноград, дыни. Двоюродная тетка отца тетя Ануш, самая старейшая из гостей, ей шел уже восемьдесят третий год, привезла огромную кастрюлю с долмой.
— Что же это за свадьба без долмы? — громогласно спросила тетя Ануш. — Неужели я зря старалась?
— Что вы, тетя, — сказал жених, — конечно, не зря!
— Тогда ешьте все, — приказала тетя Ануш, — чтобы тарелки сверкали, как алмазы!
И тарелки сверкали, словно алмазы, и гости, как это обычно водится на всех свадьбах, дружно кричали «горько», и невеста в белом крепдешиновом платье с серебряной цепочкой на шее, оживленная и разрумянившаяся, казалась почти хорошенькой, но, само собой, даже несмотря на разницу лет, она намного уступала матери жениха.
— Вот уж поистине Дориана, — откровенно говорили коллеги-врачи, приглашенные ею на свадьбу сына.
Она казалась ненамного старше своего сына, высокая, статная, золотистые волосы убраны в затейливую прическу, глаза сияют, искрятся.
Жили все четверо дружно, молодая невестка пришлась, как говорится, ко двору. Родители мужа полюбили ее, Алла Борисовна говорила:
— Мне даже имя твое по душе, у меня на фронте была подруга, тоже Таня…
Алла Борисовна любила вспоминать о фронтовых годах, о том, как она встретилась там, в госпитале, с будущим своим мужем.
Летом сорок первого Алла ушла на фронт.
В ту пору она жила под Москвой, в Раменском, вместе с родителями, у которых была небольшая дача с огромным, запущенным садом. За год до войны Алла вышла замуж, но не прошло и десяти месяцев, как разошлась с мужем. Странное дело: в школе вместе учились, все годы сидели за одной партой, казалось бы, могли хорошо изучить друг друга, и вот — разошлись…
Когда Аллу спрашивали, что же случилось, почему не стали жить вместе, коротко отвечала:
— Не сошлись характерами…
Ей возражали:
— Но вы же знакомы вроде бы с детства…
— Ну и что с того? — спрашивала Алла, и на этом разговор кончался.
Она поступила в мединститут, но проучилась совсем немного, когда началась война.