Людмила Уварова – От мира сего (страница 15)
По дороге он заглянул в ординаторскую, там никого не было, возле дверей бросил на себя беглый взгляд в зеркало, висевшее на стене.
Машинально пригладил рукой волосы: как ни причесывай, как ни приглаживай, все равно, хотя и поредели изрядно, растреплются — и ничего с ними невозможно поделать…
Ямщиков сидел на кровати, спиной к окну, худой, желтолицый, старческое, бугристое лицо с кулачок, жилистая шея вылезла из воротника больничной рубахи.
— Доктор-профессор, — закричал Ямщиков плачущим голосом, — окажите милость, защитите, бо пропадаю ни за что ни про что из-за грубости местной обслуги!
«Ишь ты, — подивился Вершилов. — Взволнован, возмущен, а уж как изысканно изъясняется!»
— Что же случилось? — спросил он. — Только я бы вас попросил спокойнее, без надрыва, договорились?
Ямщиков протянул Вершилову высохшие руки в коротких рукавах бязевой рубахи. Больные, лежавшие в палате, с откровенным любопытством смотрели на Ямщикова, ожидая, что же будет дальше.
— Помилуйте, доктор-профессор, — снова начал Ямщиков, голос его дрожал и вибрировал. — Как же можно терпеть вот этакое?
— Я же просил вас, — сказал Вершилов, присев на краешек постели Ямщикова, — я же просил вас, Савелий Яковлевич, говорить спокойно, вразумительно, без истерик.
— Хорошо, — старик покорно опустил голову и вдруг снова почти закричал: — Подумайте, доктор-профессор, эти девки нынешние до того распустились — дальше некуда!
— Сам ты распустился — дальше некуда, — проговорил больной, лежавший возле окна, тонкое, часто вспыхивающее лихорадочным румянцем лицо, коричневый налет на щеках — камни в желчном пузыре замучили бесконечно, однако не желает сдаваться, и не надо, и молодец, что не желает. Как только окончатся все исследования, немедленно переведем в хирургию, прооперируют его, вот тогда покажется, будто родился заново!
Вершилов слегка улыбнулся ему, спросил:
— Вы, Серафим Степанович, все сами видели, как было?
Он всегда сразу же запоминал имена, отчества и фамилии больных, их недуги, результаты исследований и анализов.
Так учил некогда старый учитель профессор Мостославский, не уставая повторять:
— Больной человек должен верить вам превыше всего, но поверит он только тогда, когда увидит, что вы запомнили его хорошо, не переврали его имени, назубок знаете его болезнь и помните все ее стадии…
— Да, видел. — Большие, впалые глаза Серафима Степановича возбужденно блестели. — Она ему, понимаете, укол хотела сделать, а ему что-то все не нравилось, он кричит ей: «Убирайся вон!» Она говорит: «Я сейчас вызову старшую сестру, пусть она вас колет, раз так», а он ей тарелкой, схватил тарелку со столика и бац прямо в лоб, как только не убил с размаху!
— Все врет, доктор-профессор! — закричал Ямщиков, даже подпрыгнул на постели. — Уж поверьте мне, совершенно врет, ни одного слова правды.
— Прежде всего, прекратите звать меня доктор-профессор, — строго сказал Вершилов. — Вы у нас в больнице уже не в первый раз, а в третий, всех хорошо знаете, и вас все знают. И прекрасно вам известно, кто я и что я, а также вам известно, что я никакой не профессор, а доктор, врач-терапевт, зовут меня Виктор Сергеевич, можете обращаться ко мне по имени-отчеству, можете по фамилии — Вершилов, можете называть просто доктор. Поняли?
Карие с голубоватыми белками глаза Вершилова, слегка улыбаясь, смотрели на Ямщикова, словно свежей водой на него попрыскали.
Ямщиков попытался было ответно улыбнуться, но Вершилов продолжал дальше, уже без тени улыбки:
— Вы поступили не по-мужски, если хотите знать. Где это видано — в женщину тарелками кидаться? За что? И что это, скажите на милость, за аргумент такой: чуть что не по нраву — посудой кидаться в человека?
— Да вы послушайте, доктор, — начал Ямщиков уже совсем другим, почти спокойным голосом. — Вы поймите меня, я ведь тоже, сами понимаете, нервы у меня тоже, как видите…
Значит, дошло до него, решил перестать прикидываться, вот и отлично, и не надо больше.
— Вы бы знали, сколько мне в жизни лиха досталось. — Ямщиков потянул носом, выцветшие глаза его охотно налились слезами.
— Будьте мужчиной, — внушительно проговорил Вершилов, вставая с постели. — Перестаньте нюнить, этого только не хватает. Сперва посудой кидается, словно жонглер в цирке, потом в слезах тонет…
— Хорошо, не буду, — покорно сказал Ямщиков. Подумал немного, пожевал безгубым ртом. — Я бы даже извинился перед сестрой, ежели вы, конечно, не против.
— Я-то не против, только не знаю, как она сама к этому отнесется, — ответил Вершилов.
Ямщиков схватил Вершилова за руку:
— Уж вы посодействуйте, Виктор Сергеич, а то боюсь, как бы меня не выписали…
На жилистой шее настойчиво билась тугая синяя жила, худые щеки изрезаны морщинами.
— Ладно, я поговорю с Князевой, — пообещал Вершилов, торопливо закрыл за собой дверь.
Черт побери, пора бы, давно пора закалиться, перестать разводить сантименты, расстраиваться попусту, и все-таки невозможно привыкнуть, обрести необходимое спокойствие, равнодушие, бесстрастие, называй как угодно, все равно: глядишь вот на этого старика, знаешь точно, какой у него недуг, как дальше будет протекать болезнь, сколько суждено ему мучиться, когда примерно умрет, и не можешь противиться досадной жалости, не в силах преодолеть сострадания, и не дано тебе сохранить равнодушную невозмутимость, как ни старайся, но этого тебе не дано…
Сестра Алевтина Князева сидела в дежурке, прикладывала мокрое полотенце на лоб.
Круглощекое, сильно загорелое, миловидное личико ее, обычно смугло-румяное, веселое, было бледно. Даже густые, темные брови, казалось, выгорели разом.
Возле нее стояла Клавдия Петровна, сложив руки на плоской груди, приговаривала:
— Надо же так! Просто вандал какой-то, псих забубенный!
Вершилов подошел ближе, Алевтина подняла на него заплаканные глаза.
— Что, девочка, — спросил он, — больно?
— Вы еще спрашиваете, — воскликнула Клавдия Петровна. — Вы еще спрашиваете, дорогой Виктор Сергеевич, как же не больно, судите сами? Ведь еще немного — и в глаз попал бы, еще самую капельку!
Алевтина взглянула на Вершилова и мгновенно всхлипнула, будто бы только и ждала, когда ее спросят, чтобы разреветься.
— Начинается, — сказал Вершилов, — только что был у Ямщикова, старик места себе не находит, ревет белугой, теперь ты еще в три ручья разольешься, куда деваться, спрашивается? Что прикажешь со всеми вами делать?
— Теперь Ямщиков ревет белугой, — подхватила Клавдия Петровна. — А о чем думал раньше? И вообще, что это за манера общения с персоналом лечебного учреждения посредством посуды? Хорошо еще, что не изуродовал девочку, а ведь свободно мог сделать ее уродом!
При этих словах Алевтина, уже не стесняясь, громко заплакала, словно Ямщиков и в самом деле безнадежно испортил ее красоту.
— Хватит! — Вершилов обнял Алевтину за плечи. — Перестань немедленно, я тебя прошу, слышишь?
Алевтина подняла на него заплаканные, в густых ресницах глаза, глубоко вздохнула.
— Слышу, конечно…
— Вот и отлично. А теперь покажи: что там у тебя?
Алевтина сняла полотенце со лба. Крохотная царапина розовела с правой стороны лба.
— Что скажете? — спросила Клавдия Петровна.
— Что скажу? — переспросил Вершилов. — Разумеется, ничего хорошего нет, это и вправду, как вы говорите, безобразие, совершенно согласен с вами, и, будь на месте Ямщикова кто-то другой, я бы немедленно приказал выписать его.
— А Ямщикова не можете? — язвительно спросила Клавдия Петровна. — Жалеете его? А девочку, стало быть, вам не очень жаль?
— Он болен, Клавдия Петровна, — негромко, внушительно проговорил Вершилов. — И вы не хуже меня знаете, он тяжело болен, обречен, жить ему осталось от силы месяца три, не больше.
Клавдия Петровна не успела ничего возразить, Алевтина быстро сказала:
— У меня дедушка от этого же самого умер.
— Вот об этом и говорю, — Вершилов смотрел на Алевтину. — Старик сейчас и сам мучается, прощенья у тебя просить хочет…
— Прощенья? — иронически протянула Клавдия Петровна. — Как же, сейчас, Аля разбежится, протянет ему лавровую ветвь мира…
Алевтина в последний раз вздохнула, словно точку поставила.
— Да нет, ладно уж, конечно, жаль его тоже…
— После пойдешь в палату, и ни слова о том, что случилось, — сказал Вершилов, он обращался только к одной Алевтине. — Приходи как ни в чем не бывало, делай свое дело, и все. Если Ямщиков перед тобой извинится, скажи что-нибудь такое, милосердное, пусть не терзается старик, а то, веришь, и ему не сладко, к тому же боится, что его выпишут, а деваться ему некуда, невестка его не выносит, сын к нему лишний раз подойти боится…
— Знаю, — сказала Алевтина, глаза ее стали печальными. — Я как-то его сына видела…
— И что же? Все сразу стало ясно?
Алевтина проговорила задумчиво:
— Очень боюсь старости. Больше всего на свете.
Вершилов и Клавдия Петровна рассмеялись.