Людмила Уварова – От мира сего (страница 116)
— Пожалуй, пойду, мне пора.
Она скрылась за углом, мы пошли дальше. Луговской сказал:
— Ребята, знаете, с кем я вас только что познакомил? Кто был ее дед?
Он назвал имя, с давних пор гремевшее в России, составлявшее заслуженную славу отечества.
— Я ее зову арбатской дворянкой, — продолжал Луговской. — Знаете, еще сохранились такие вот древние и не очень древние старушки, большей частью какого-нибудь старинного, насчитывающего сотни лет рода, обычно они проживают в каком-либо, но непременно арбатском переулке или на самом Арбате, в древнем особнячке. Кругом у них старинные безделушки, которые помнятся им с самого детства…
— С детства, — ухмыльнулся Сережа. — Можно себе представить, какой там собран старый хлам!
Луговской не принял его насмешки.
— Мария Аристарховна, — произнес он сухо, внушительно, — одна из самых достойных женщин, которых я знаю!
Он рассказал нам о ней. Поистине судьба ее была трагична: незадолго до революции умер отец, а вскоре от сыпного тифа скончался муж. Она осталась одна с маленьким сыном. Мальчик рос очень слабеньким, хрупким, ему необходимо было усиленное питание, куриный бульон, сливки, сахар, мед, а в те годы всей этой благодати негде было достать. Она поступила работать в какое-то только что созданное учреждение, подшивала там бумаги, потом бежала домой, к сыну, таявшему со дня на день. Однажды, вернувшись домой, она уже не застала его в живых.
Шли годы, ей не раз представлялась возможность уехать за границу, она была совершенно одинока, все ее родичи давно уже осели в Париже, они звали ее к себе в Париж, но она сказала раз и навсегда:
— Никуда из России не поеду, на чужбине мне делать нечего…
Луговской остановился. Мы остановились вместе с ним. Он подумал немного, стал читать своим густым, как бы проникающим в самую душу басом:
— Это Ахматова, — живо отозвалась я.
Луговской кивнул.
— Верно, Анна Ахматова, стихотворение написано в семнадцатом году.
Он помолчал немного.
— Я часто перечитываю стихи Анны Андреевны, это стихотворение как-то удивительно подходит моей арбатской дворянке.
— Где она живет? — спросил Сережа.
— Все там же, в особнячке, в арбатском переулке, там она прожила свои юные годы, только занимает теперь не весь этаж, как когда-то, а маленькую, при кухне, комнатку. Я ее спросил, не тесно ли ей, она ответила: «Мне хватает квадратных метров, много ли мне надо? Ведь я в Москве, на родине, у себя дома, а это уже счастье!»
— Сколько ей лет? — спросил Сережа наивно.
Луговской холодно ответил:
— Не знаю, не интересовался.
Помедлил и добавил:
— На таких, как Мария Аристарховна, земля держится.
— Неужели? — удивился Сережа, подмигнув мне, но Луговской строго повторил:
— Да, именно так: на таких, как она, земля держится! Она для меня — да и не только для меня — олицетворение подлинного, без фанфарных слов и пышных излияний патриотизма в самом высоком значении этого слова. Вот вам, кстати, еще один пример: у нее оставались картины, принадлежавшие некогда ее знаменитому деду, дед любил коллекционировать картины русских художников, там были Серов, Айвазовский, Федотов, Левитан, Нестеров. И все эти сокровища она подарила московской Третьяковке и Русскому музею в Ленинграде. А ведь, поверьте, она далеко не богата, могла бы продать картины, получила бы немалые деньги, хватило бы на все оставшиеся годы…
Мы прошли через весь Арбат, до самой Смоленской площади. Я спросила Луговского:
— Наверное, она была очень красивая?
— Кто? — переспросил Луговской. — Вы имеете в виду Марию Аристарховну?
— Да, ее.
— Возможно, — согласился Луговской. — У нее, если вы заметили, и теперь такие выразительные, яркие глаза. Я ее застал уже сильно пожилой, она часто болеет, но запомните: в этом щуплом, немощном теле живет подлинно сильная, мужественная душа…
— Напишите о ней стихи, — вдруг прорвало Сережу.
— Там поглядим, не будем загадывать, — неопределенно ответил он и прервал разговор.
Мне подумалось: наверное, подобно многим поэтам, Луговской не любит говорить о своих замыслах, делиться планами. По-своему, должно быть, он прав…
Прошли годы. Конечно же я позабыла об арбатской дворянке, да и не к чему было вспоминать о ней, пути наши, однажды перекрестившись, так и не сошлись больше ни разу.
Но как-то, было это в первые июльские дни сорок первого, война только-только начинала разгораться, я встретила Марию Аристарховну все там же, на Арбате, неподалеку от «Праги».
На этот раз на ее плечи был накинут плотный серо-зеленоватого цвета ватник, на ногах мальчиковые ботинки, хотя день был сравнительно теплый.
Арбат был уже далеко не тот. На окнах домов белели крест-накрест наклеенные полоски бумаги, мешки с песком закрывали витрины магазинов.
Я первая подошла к Марии Аристарховне, она подняла на меня недоумевающие глаза.
— Когда-то, тому уже семь лет, нас познакомил Владимир Александрович Луговской, — сказала я.
Лицо Марии Аристарховны оживилось. Она не узнала меня, я это поняла сразу, но имя Луговского открыло путь к ее сердцу.
— Луговской, — повторила она. — Я так давно не видела его…
— Я тоже, — призналась я. — А что вы собираетесь теперь делать? Поедете в эвакуацию?
Тогда только что родилось и постепенно стало обретать права гражданства новое, не бытовавшее раньше слово «эвакуация»…
— Нет, — ответила Мария Аристарховна. — Никуда я не собираюсь, хотя… — прервала она себя, слегка улыбнувшись. — Неправда, собираюсь, завтра же еду в Волоколамск, на трудфронт, копать рвы…
Еще одно слово было рождено войной — «трудфронт».
— Меня тоже посылают на трудфронт, — сказала я. — На днях поеду в Химки, тоже рыть противотанковые рвы.
— Выходит, мы с вами коллеги, — заметила Мария Аристарховна, она коснулась рукой своего ватника. — Нашлись добрые люди, выручили меня, раздобыли мне ватник: поверьте, самая удобная одежда для трудфронта.
— Мне тоже обещали достать, — сказала я.
Она приблизила ко мне лицо.
— Знаете, ведь меня не хотели посылать в Волоколамск, боялись, выдержу ли: такая старуха, вдруг, думают, свалится в дороге? Но я настояла на своем: чем я хуже других?
— Нисколько не хуже, — искренне ответила я, — даже намного лучше, наверно…
Еще прошло два года войны. Помню, зима в разгаре, неослабевающие, изо дня в день холода, деревья в Александровском саду трещат, схваченные морозом, птицы падают на лету, сраженные морозом насмерть.