Людмила Уварова – От мира сего (страница 10)
— Чем же? — рассеянно поинтересовалось начальство.
— Отказаться от прекрасной квартиры! Это же надо понимать! Не иначе предполагает таким вот образом выколотить что-то лучшее и значительное, как вы считаете?
Но в тот день начальство не было расположено к частным беседам, и Вареников, быстро сообразив все как есть, решил ретироваться.
А Вершилов остался жить в своем панельном, в двухкомнатной обители до лучших времен…
Перед тем как уйти домой, Вершилов еще раз зашел в палату Астаховой. Она радостно улыбнулась, завидев его:
— Виктор Сергеевич, вот хорошо-то!
— Что хорошо? — спросил Вершилов, став возле ее постели.
— То, что меня не забываете…
— Как же вас забыть? — спросил Вершилов.
Астахова покосила на соседнюю постель, где, укрывшись одеялом с головой, спала Сережкина.
— А вот мы с Элей считаем, есть такие врачи, которые не только что забывают, а просто-напросто не помнят о своих больных, как не было их никогда в жизни!
— Ну-ну, — заметил Вершилов. — К чему такие сильные выражения?
Он прекрасно понимал, кого имела в виду Астахова. И она знала, что он понял ее, однако решила уточнить дальше:
— Возьмите, например, Владимира Георгиевича, ему все мы, кто бы ни был, до лампочки, или, как говорит Эля, до самой что ни на есть Феньки.
— Перестаньте, Вера Алексеевна, — начал было Вершилов, но она перебила его:
— Перестаньте! А почему это я должна перестать? Мы с Элей так считаем: профессия врача — самая гуманная, самая человечная и великодушная, согласны со мной?
— Допустим, согласен, — серьезно ответил Вершилов.
— Ну, так вот, стало быть, Владимир Георгиевич не отвечает этим вполне понятным требованиям, он прежде всего наплевательски относится ко всему и ко всем, разумеется, кроме своих собственных личных дел.
— Этого вы не можете знать, — возразил Вершилов. — Как он относится к своим личным делам, это, в конце концов, его личное дело.
— Но как он относится ко всем нам, это уже, простите, не только его личное дело! — отрезала Астахова.
Она разволновалась, сильно побледнела, глаза налились слезами.
— Ну вот, — укоризненно сказал Вершилов. — Этого только не хватало, довели себя до слез, перенервничали…
Сережкина, на соседней постели, сбросила с себя одеяло, приподнялась, спустила ноги на пол.
— Ну и что с того? — начала громко, сердито. — Вера Алексеевна правду говорит, а от правды куда денешься? Я вам так скажу: врач должен, даже обязан, прежде всего, всех нас жалеть, да, жалеть!
Она закашлялась, кашляла долго, надрывно, Вершилов налил воды из графина в стакан, подал ей:
— Выпейте, успокойтесь…
Но она не стала пить.
— Если хотите знать, Виктор Сергеевич, Владимир Георгиевич никого из нас не жалеет, все мы ему до лампочки!
— Перестаньте, — остановил ее Вершилов.
— А вот и не перестану! — вскинулась Сережкина. — Вот ведь про вас, Виктор Сергеевич, никто ничего не говорит, все понимают, что вы очень много работаете, и минуты свободной нету, и все-таки находите время лишний раз зайти к нам, расспросить, посоветовать, вместе подумать, что делать. А он? Ему, например, рассказываешь о себе, о том, что у тебя болит, хочешь посоветоваться, почему болит, что надо бы сделать, чтобы не болело, глянешь ему в глаза — и говорить, честное слово, уже не хочется, глаза у него словно леденцы, те самые, которые еще монпансье называют, без всякого выражения, глядят на тебя, а сами свою думу думают. Он полагает, мы не понимаем этого? Поверьте, очень хорошо понимаем…
— Просто с первой же минуты, — добавила Астахова. — С первой же минуты все становится ясно: ты ему про свои ощущения, а он тебя вполуха слушает, а сам свою думу думает: куда бы пойти по своим делам, что, скажем, купить, с кем встретиться, одним словом, сам с собой мысленно толкует, а на тебя ноль внимания, уйдет из палаты — и не успеет дверь закрыть, как уже обо всех нас и обо всем позабыл…
«Может быть, поговорить с ним? — думал немного позднее Вершилов, собирая нужные ему бумаги со стола в свой портфель. — Ведь, в сущности, так оно и есть, Володя на редкость равнодушно относится к больным и даже не дает себе труда хотя бы в какой-то степени скрыть свое равнодушие».
Он знал, все то, что говорили обе женщины о Вареникове, чистая правда. Но как начать разговор с ним? И будет ли Вареников слушать его? Может статься, оборвет на первом же слове: дескать, какое ты имеешь право упрекать меня? Это все наговор, пустая сплетня, ровным счетом ничего не значащая, полная ерунда. Как возразить ему? Чем убедить?
Мысли Вершилова прервал телефонный звонок. Звонила Лера, жена.
— До сих пор еще торчишь в своем заведении? Сколько так можно? Неужели нельзя хотя бы на минутку вспомнить, что у тебя семья?
Тонкий, пронзительный голос Леры, казалось, колол самое ухо, Вершилов даже трубку слегка отодвинул в сторону, а Лера между тем продолжала:
— Надеюсь, ты все-таки не забыл, что я тебя просила купить молока, хлеба, сметаны? И еще просила, если не забыл, попросить у Зои Ярославны талон на заказ, она тебе не откажет, скажешь, что у меня день рождения или у Тузика — или еще что-нибудь в этом роде…
— Сейчас пойду домой, по дороге все куплю… — ответил Вершилов.
— Сперва попроси у Зои Ярославны талон, — перебила его Лера.
— Она же недавно давала нам талон…
Невозможно было прорваться сквозь поток ее слов, Вершилов уже и не пытался вставить хотя бы слово, положив на стол трубку, терпеливо пережидал, когда Лера наконец устанет.
— Непременно спроси у Зои Ярославны талон, в конце концов, ты — заведующий отделением и никогда ничем не пользуешься, не стараешься хотя бы как-нибудь подчеркнуть свое положение. Нельзя же быть таким вот молчуном и скромнягой, заруби себе на носу — нельзя! Иначе — поверят, что ты именно такой, и заклюют, да-да, так и знай, заклюют!
Лера давно уже бросила трубку, но голос ее, пронзительно-звонкий, как бы продолжал еще звучать в тесной комнате.
«Да, я молчун и скромняга, — подумал Вершилов, все еще сидя за своим столом. — Что же делать, если таким уродился? Вон даже и отвечать как следует не умею и, например, к Володьке не знаю, как подступиться, хотя бы — как начать разговор с ним?»
Вновь зазвонил телефон, Вершилов уже с некоторой опаской снял трубку, но никто ему не ответил. Наверное, Лера проверяла, ушел он уже или еще сидит в своем кабинете. Это была ее манера — проверять на каждом шагу.
«Мой девиз, — нередко говорила она. — Не доверять никому, даже, если хотите, самой себе, так-то!»
Вершилов познакомился с Лерой почти четверть века тому назад, на какой-то вечеринке.
Встретились они у некоей, решительно незнакомой девицы, обладавшей крайне изысканным именем — Розита.
Привел его к Розите приятель, один из тех бесчисленных дружков-товарищей, которые в ту пору возникали словно грибы после дождя и так же мгновенно бесследно исчезали.
Приятеля звали Гера, он сулил ему бездну невероятных наслаждений в этом прекрасном доме.
Гера так и сказал: «В этом прекрасном доме». Слова его внушали надежду, и Вершилов, обычно не очень охотно ходивший к незнакомым людям в гости, на этот раз согласился пойти.
— Виктор, поверь, — продолжал обольщать его Гера. — Поверь, не пожалеешь!
Он называл его на французский манер «Виктор» с ударением на «о». Вершилова это смешило, но он не противился. Викто́р так Викто́р, не все ли равно?
Дом был развалюха в два этажа, правда в чудесном районе, на Малой Бронной, наискосок от Патриарших прудов.
Розита жила в коммунальной квартире, видимо густо населенной, в коридор выходило множество дверей, кругом тесно стояли сундуки, кофры, чемоданы без ручек, на стенах висели велосипеды.
Комната Розиты была в дальнем конце коридора, маленькая, продолговатая, с узким, подслеповатым окном.
Над столом непременный в те годы оранжевый шелковый абажур с висюльками, на столе древний патефон с прорванной обивкой, его надо было заводить долго и упорно, а он все не желал слушаться и поначалу хрипел с надрывом, потом, однако, начинал исправно работать, и тогда маленькая комната оглашалась звуками «Лунной рапсодии» и «Утомленного солнца».
Кроме Розиты были еще две ее подруги, Вершилову приглянулась темноглазая, розовощекая крепышка, одетая в полосатую майку со шнуровкой на груди.
Но крепышку подхватил Гера, и Вершилову не оставалось ничего другого, как пригласить другую девицу, сидевшую с нею рядом.
На первый взгляд, она была непривлекательна, очень худая, белокурая, бледная, с едва намеченными бровями и длинными, но тоже светлыми, а потому невидными ресницами.
«Бесцветна, — определил Вершилов про себя. — Но танцует хорошо».
Она и в самом деле танцевала отлично, слушаясь каждого его движения, и была такая легкая, почти невесомая.
Он спросил:
— Простите, как вас зовут?
— Прощаю, — ответила она, — Валерия.