Людмила Татьяничева – Живая мозаика (страница 8)

На почту за посылками мы ходили вместе. Пришли к нему в барак. В комнате был его сосед — Петя рыженький, бывший детдомовец.

Вскрыл Федя ящик. Подает мне яблоко, такое чудесное, каких я никогда не видела. А Петю не угощает. Мне неловко стало: мальчишка ведь еще, хочется яблочка. Отдала ему свое, но он не взял, заторопился уходить. Гордый паренек, с характером.

Съела яблоко, и еще хочется. Федор протягивает мне другое — поменьше, с помятым бочком.

— На, съешь еще одно, чтобы вкус белого налива запомнить. Решил я, Оля, яблоки эти продать. На рынке за такое богатство кучу денег можно выручить. Нам с тобой денежки нужны. К свадьбе.

Положила я на стол надкусанное яблоко, спрашиваю:

— Как же так, Федя, я же обещала девочек этими яблоками угостить?

Он кольнул меня взглядом:

— Запомни: весь белый свет не обогреешь.

Еще что-то говорил, да я не слушала. Сорвала с головы косынку — его подарок, швырнула ему под ноги и ушла. Весь вечер металась по степи, ковыль слезами поливала.

На следующее утро купила на базаре красные яблоки — белого налива не нашла… Что было дальше — вы знаете…

СЕМЕЙНЫЕ РЕЛИКВИИ

Алеше десять лет. Учится он в третьем классе. Пока его мама занята хозяйственными хлопотами, он показывает мне свою коллекцию марок. Коллекция богатая и досталась ему по наследству от старшего брата, а старшему брату подарил отец: в свое время он тоже собирал марки. Блеклые марки военных и первых послевоенных лет наклеены в альбом еще отцовской рукой.

Алешин папа — строитель. Узкоплечим подростком он пришел на строительство шестой комсомольской домны.

Нелегко давался ему рабочий килограмм хлеба, от которого мать отрезала по тонкому ломтику младшим детям.

Алеша знает, как трудно было строить военную домну. Да еще зимой, когда железо становилось таким обжигающе холодным, что стоило только прикоснуться к нему голой рукой, как оно сдирало кожу.

Особенно зябли ноги. Если ватники еще как-то согревали тело, то брезентовые башмаки на деревянных подошвах были не в силах защитить ноги от мороза и ветра.

— Хотите, я покажу вам папины ботинки? — предлагает Алеша.

— Какие ботинки? — не сразу догадываюсь я.

— Те самые, брезентовые.

— Как же они сохранились? Ведь столько прошло лет!

— Мама сберегла, чтобы нам показать. Это наша реликвия.

Последнее слово мальчик произносит очень медленно, по слогам: видимо, боится допустить ошибку.

Разумеется, я прошу Алешу показать ботинки. Мне и в самом деле интересно на них взглянуть.

Слышу стук выдвигаемого ящика, и вот Алеша на вытянутых руках несет брезентовые чоботы в целлофановом мешочке.

Один из них я беру в руки. Потемневший от времени брезент кажется черным. Несмотря на неуклюжую деревянную подошву, ботинок выглядит очень маленьким.

Я говорю об этом Алеше. Большие детские глаза смотрят на меня укоризненно: взрослый человек, а такой простой вещи понять не может!

— Так ведь тогда мой папа еще мальчишкой был! Сейчас у него нога в два раза больше моей. Сорок второй размер.

Входит мать. С мягкой улыбкой треплет Алешкины курчавые волосы.

— Он у нас — хранитель семейного музея. Чугунные отливки из первых плавок еще не успел показать? Не огорчайтесь, пока я накрываю на стол, он вам их продемонстрирует. Тем временем и наш отец с работы придет. Уже время.

ОТЕЦ И СЫН

Когда встречаются люди немолодые, то разговор непременно заходит о детях. О сынах и дочерях, о том, как сложилась их судьба.

Мой собеседник довольно улыбается:

— В отцовстве повезло. Перерос меня сын. Я дальше мастера не пошел. Все образование мое — семилетка да школа мастеров. А он — дипломированный инженер. На наш завод назначение получил. Не хвастаясь, скажу вам: ничего, кроме хорошего, о нем не слышу. Рационализатор. На технику у него особое чутье. Вроде шестое чувство… Каждый винтик в машине чувствует, как сустав в собственном пальце. Даже удивительно. Парень-то еще молодой!

…Через несколько дней встречаю сына этого мастера. Высокий, чуть не на полметра перерос своего отца, и в плечах — шире. Лицо вдумчивое, спокойное, с открытым взглядом.

Разговорились об отце. Рассказывает с тревогой: сердце начинает сдавать. Пора бы на пенсию. Да разве ж он согласится? Завод для него не просто работа. Как говорят, во сне может собрать и разобрать станок. По малейшему шороху определит, где неполадка. А как понимает душу человеческую! Как любит возиться с ершистыми ребятами, от которых другие открещиваются… Не было такого случая, чтобы не сумел добраться до того ранимого и отзывчивого комочка, что неустанно бьется под девятым ребром. Одним словом, хороший у меня отец. Далеко мне до него!

РЫЖИК

Мы встретились на площади возле заводоуправления. И хотя не виделись очень долго, сразу узнали друг друга. Нина Ильинична заметно пополнела, и глаза ее стали не такими просторными. Давно замечала я, что людские глаза, как степные озера, с годами становятся меньше…

Моя знакомая была не одна. Ее голос заметно дрогнул, когда она сказала:

— Знакомьтесь. Это моя дочь Ольга.

Крепкое пожатие руки. Внимательный взгляд спокойных глаз. Высокая. Волосы волнистые, красивого бронзового оттенка. Мила и изящна…

О себе сообщила скупо: инженер-геолог. Вот приехали с мужем к маме погостить, показать ей своего первенца.

Ольга спешила. А может быть, из деликатности не хотела мешать нашему разговору.

Попрощавшись, побежала к трамвайной остановке, мелькая загорелыми стройными ногами.

В сквере мы выбрали уединенную скамейку, со всех сторон окруженную зарослями карагача.

— Неужели это Рыжик? — спросила я Нину Ильиничну.

Лицо женщины осветилось радостью.

— Значит, вы помните тот день…

Такое не забывается! Я помню его так отчетливо, словно время в своем неудержимом движении обтекало его, как маленький прибрежный островок…

Было это студеной осенью 1941 года. В детский дом привезли из прифронтовой зоны осиротевших ребятишек — напуганных бомбежками, изголодавшихся, с недетской тоской в глубоко запавших глазах.

Десятки женщин — работающих и домохозяек, солдаток и вдов — пришли в детский дом, чтобы взять обездоленного войной малыша, согреть своей лаской, заменить ему мать.

Пришла сюда и Нина Ильинична. Ее муж погиб в первый месяц войны, оставив ей девятилетнего сына Сашу — живую память и душевную поддержку. Дети — лучшие целители раненного горем женского сердца…

Нина Ильинична решила взять мальчика — у Саши будет маленький братишка, а у нее еще один сын.

В комнате, где находились трехлетние малыши, внимание Нины Ильиничны привлек ребенок с ежиком ярко-рыжих волос, в длинном, до самого пола, пиджачке. Он стоял в сторонке, не сводя с Нины Ильиничны тревожных, широко распахнутых глаз.

Потом вдруг сорвался с места и, путаясь в неудобной одежонке, подбежал к ней, крепко охватил ее колени:

— Мамочка, что ж ты меня не узнаешь? Это я, Рыжик!

Домой Нина Ильинична пришла с Рыжиком, оказавшимся не мальчиком, а девочкой Олей…

НИЧЕГО ОСОБЕННОГО

Почтальон, если он в течение многих лет ежедневно приходит в ваш дом, становится более чем просто знакомым.

Именно такие отношения сложились у меня с Мариной Петровной, или попросту с Маришей — рослой и стройной женщиной, которая свою тяжелую, набитую корреспонденциями сумку из плотного черного дерматина носит легко и грациозно, как горянка кувшин с родниковой водой.

— Это я! — говорит она вместо приветствия и щедрым жестом подает письмо или бандероль.

К заказным бандеролям, нередко содержащим графоманские рукописи, Мариша относится почтительно, почти благоговейно.

Она очень застенчива, но иногда, уступая просьбе, присядет на пару минут и сообщит что-нибудь неожиданное, интересное.

На днях Мариша извлекла из своей бездонной сумки большой тополиный лист и, повернув тыльной стороной, положила его передо мной.

Лист был желтый, с яркими зелеными прожилками — видимо, его сорвали с молодого сильного тополя.

— Он мог бы продержаться на ветке еще дней десять, — подумала я вслух.