Людмила Татьяничева – Живая мозаика (страница 7)

Вечерняя синева постепенно сгущается, приобретает глубокие бархатистые тона. Наступает ночь с тонким серебряным месяцем и звездами, частыми, как дружные вешние всходы. Я выключаю свет и ложусь спать. Завтра большой командировочный день.

Только задремала, как в мое окно легонько постучали.

— Кто там?

— Это я, березка.

— Что случилось?

— Пока ничего, но скоро должно случиться необыкновенное. Не спи, выходи скорее!

— Выдумываешь ты все, — бормочу я полусонно и возвращаюсь в теплую постель.

Не успела сомкнуть глаз — опять стук. Тонкий и нежный, как звон стеклянного елочного колокольчика.

Распахиваю окно:

— Кто там еще?

— Это я, звезда.

— Зачем ты меня беспокоишь?

— Не сердись, выходи скорее!

— Зачем?

— Увидишь весеннее чудо.

— Какое?

— Только что расцвела черемуха. Вон та, за темной елью.

Не зажигая света, я набрасываю пальто, выхожу в ночную синеву. Как все неузнаваемое изменилось! Ветер утих. Потеплело. Полной грудью вдыхаю парной ночной воздух, наполненный сильным запахом цветущей черемухи.

Она зовет меня:

— Подойди ко мне! Я подарю тебе самую лучшую, самую нарядную ветку. Ведь ты первая увидишь мои белые цветы…

— Сегодня ты стала богаче еще на одно чудо, — улыбаясь, говорит мне звезда. — Разве можно спать в такие ночи!

ОВЧАРКА

У входа на рынок, прислонясь к стене, стоял старик с тупым и отечным лицом пьяницы. Поодаль от него, привязанная веревкой к забору, сидела темная исхудалая овчарка и время от времени надсадно лаяла, бросая на старика взгляды, полные укоризны.

Она словно говорила: «Я ведь знаю, зачем ты меня привел сюда. Эх ты, а еще человек!»

Люди, проходившие мимо, невольно останавливались и с сочувствием глядели на сильную умную собаку, оказавшуюся лишней в доме.

А ее хозяин нудно и заискивающе канючил:

— Купите, граждане, почти задарма отдаю. Собака чистых кровей, все как есть понимает, только по-человечьи разговаривать не может. Ишь чертом на меня смотрит, учуяла бесова кукла, что продаю ее! Сядь! — прикрикнул он на вскинувшуюся собаку и продолжал объяснять: — Сын, понимаете, уходя в армию, наказывал сберечь Пальму до его возвращения. А мне с ней одна маята. Больной я, да и вообще не любитель такой живности.

— А сыну что скажешь? — в упор спросил кто-то.

Тусклые глаза старика хитро сощурились:

— Так ведь оно всяко могло случиться: увести могли Пальму или отравить. Попробуй потом дознайся…

К старику подошел молодой человек в спортивной куртке.

— Покупаю собаку, — сказал он решительно. — Но с условием, что дадите адрес вашего сына. Вернется из армии — отдам ему Пальму…

Старик поспешно согласился. Ему решительно все равно, кому отдавать и на каких условиях, лишь бы получить желанный червонец!

Пальма, словно она и в самом деле все понимала, доверчиво и энергично зашагала рядом с приветливым парнем, чем-то удивительно похожим на ее настоящего хозяина-друга.

БЕЛЫЙ НАЛИВ

— Угощайтесь, это белый налив. — Моя соседка по каюте протянула мне большое яблоко, как бы освещенное изнутри мягким матовым светом.

Оно приятно холодило ладонь и было упругое, словно литое. Я залюбовалась яблоком… И вдруг в моей памяти отчетливо возникла давно забытая история, связанная с белым наливом.

В тесной барачной комнатушке рабочего общежития мы жили вчетвером — четыре комсомолки, приехавшие на великую стройку по велению сердца.

Старшей из нас, Ольге, было двадцать два года. У нее была тяжелая бронзового цвета коса, толстая, как ветвь столетнего кедра, строгие серые глаза и обветренное загорелое лицо.

Был у Ольги жених — Федор из бригады плотников. Широкоплечий улыбчивый парень, приехавший на Магнитку из-под Курска. Говорил он много, цветисто, за что мы прозвали его курским соловьем.

По вечерам с нетерпением ждали мы Олю. Раскрасневшаяся, счастливая, она вбегала в комнату и, заполнив собой все свободное пространство, говорила:

— Ой, девочки, не могу! И откуда у него столько красивых слов? Ты, говорит, моя яблонька, моя зорька…

Мы с замиранием сердца слушали. И чего греха таить — втайне завидовали Оле. Каждой из нас, даже круглой как репка, неказистой Лиде, хотелось быть и зорькой, и яблонькой…

Однажды Оля сообщила:

— Федя домой написал, что мы осенью поженимся. Родители дали свое согласие и послали две посылки белого налива из собственного сада.

— А что это такое «белый налив»? — спросила я.

— Это яблоки такие. Федя говорят, что вкус у них медовый. Как придут посылки, устроим пир горой.

…В тот вечер Оля пришла рано. Она была чем-то расстроена и не сказала своего обычного: «Ой, девочки!»

Мы ее ни о чем не стали спрашивать. Так было заведено у нас — ждать, когда человеку самому захочется выговориться.

Оля молча напилась чаю, молча убрала со стола. Перед тем как ложиться спать, сказала, грустно усмехнувшись:

— Федя получил из дома яблоки. Завтра устроим пир горой.

С работы мы пришли вовремя. Оля была уже дома. Она перетирала полотенцем некрупные красные яблоки и укладывала их в эмалированное блюдо, заменявшее нам и вазу, и хлебницу, и тарелки.

Вскоре пришел и Федор. Он был какой-то скованный и хмурый. Без улыбки его лицо казалось тяжелым и недобрым.

Оля пригласила всех к столу:

— Ешьте, девочки! Яблоки свои, несчитаные… Из Фединого сада.

На скулах у Федора вспыхнул густой румянец. Он не придвинул своего табурета к столу, не стал участвовать в общем разговоре.

Собственно, разговора никакого и не было. Мы с удовольствием грызли яблоки, смеялись. Веселее всех казалась в тот вечер Оля…

— А почему Федя не ест яблоки?

— Ему они оскомину набили… — ответила Оля.

Федора как будто ударили. Он резко поднялся и, не сказав ни слова, выбежал из комнаты. С той поры он не был ни разу.

Ольга ходила, высоко вскинув голову. Вечерами танцевала в клубе, а по ночам плакала, уткнувшись в подушку.

В одну из ночей, видя, что мы не спим, она рассказала нам о случившемся.

Говорила она словно через силу, голос звучал глухо, напряженно.

— С Федором я порвала окончательно. Мелочная у него душа, жадная. Ненавижу таких людей, презираю.

Все началось с этих яблок, с белого налива… Или, вернее сказать, не началось, а как бы определилось. Я и раньше замечала у Федора повышенный интерес к деньгам, расчетливость, но не придала этому значения… Думала — наносное, случайное…