Людмила Стрельникова – Тайна племени Бату (страница 8)

Материальное поощрение, по всей вероятности подействовало на него вдохновляюще, потому что, если до этого он приходил к дочери профессора два раза в неделю, то теперь стал наведываться каждый вечер. Придумывая всякие предлоги, чтобы выпроводить девушку из комнаты (чаще всего напрашиваясь на ужин), после её ухода он принимался усердно рыться на полках, где у Льва Борисовича Тальвина лежали папки с бумагами и его собственными трудами. Наконец, поиски увенчались успехом, в его руки попала синяя папка, внутри которой он обнаружил общую тетрадь. Пробежав глазами несколько строк, аспирант возликовал и поспешно засунул находку под ремень брюк. Надетый сверху пиджак прикрыл украденное.

В этот вечор он не стал пить кофе, а раньше обычного распрощавшись с хозяйкой, торопливо зашагал по ночной улице, то ли спеша поскорее получить деньги, то ли опасаясь долго задерживать ценные записи у себя. Но не успел он удалиться от дома профессора на триста метров, как дорогу ему преградил высокий молодой человек с решительным волевым лицом. Это был Андрей.

— Дозвольте прикурить, — попросил он.

— Не курю, — отрезал Константин, собираясь обойти молодого человека сбоку, но тот сделал шаг в сторону и снова преградил ему дорогу.

Чувствуя что-то не то, аспирант занервничал и раздраженно воскликнул:

— Ты глухой? Не курю я. Попроси у кого-нибудь другого.

— Как не курите? — наигранно удивленно произнес Андрей. — Я вижу — у вас здесь припрятана целая пачка, — и он рванул полы пиджака, вырвав из-за пояса тетрадь.

— Отдай! — Константин вцепился в неё руками, и видя, что добытое с таким трудом уплывает в чужие руки, изо всех сил ударил Андрея ногой по колену. Но боль только подстегнула его. Рванув тетрадь к себе, в ответ он отвесил такой удар, что вор отлетел в сторону и, если бы не дерево, в которое он уперся спиной, ему пришлось бы сдавать костюм в химчистку. Кто и почему отнял у него запаси, он так и не понял, потому что прежде никогда своего грабителя не видел.

Отобрав тетрадь, Андрей вернулся домой.

До приезда Тальвина оставалось две недели. После грабежа Константин продолжал навещать Огнесу как ни в чём не бывало. Каждый занимался своим делом: аспирант упорно, по мере возможности, рылся в вещах профессора; Огнеса занималась изучением литературы; Андрей следил за обоими.

В результате наблюдений ему удалось спасти профессорские рукописи, вторично, отобрав их опять по дороге у Константина. На этот раз тот понял, что встреча не случайна и что за домом Тальвина наблюдают, поэтому временно изолировался. А вскоре наступил день возвращения Льва Борисовича.

В пять часов вечера Огнеса стояла на вокзале. Четыре месяца одиночества измучили ее. Даже интересная работа без родного человека потеряла яркое свечение и не манила как обычно, а словно навязывалась.

Когда от них ушла мать, она не чувствовала себя одинокой, испытывая только обиду, обиду за себя и за отца. Сейчас же она испытала впервые настоящее одиночество, и оно показалось ей страшным, уродливым и бесчеловечным. Разве можно среди миллионов чувствовать себя одиноким? Теоретически — нет, а практически — на каждом шагу. Люди встречают тебя, здороваются, разговаривают с тобой, но ты существуешь для них только непосредственно в эти минуты контакта. А за пределом его покрываешься слоем забвенья. Возможно, её душа требовала, чтобы кто-то о ней думал, ждал; чтобы для него факт её существования был фактом непременного условия собственно счастья. Может, душа ее просто жаждала любви, и поэтому так остро чувствовалось одиночество.

Как ни странно, несмотря на то, что Константин постоянно навязывал ей свои ухаживания и часто бывал у них, он казался чужим и не разгонял пустоту вокруг нее, а дополнял, потому что именно от него Огнесе хотелось бежать, спрятаться за кого-нибудь, а прятаться было не за кого. И от этого одиночество становилось ещё ощутимей. Бывают люди, которые своим присутствием не уменьшают пустоту вокруг, а увеличивают. К таким людям и относился Константин.

Но отец возвращался в родной дом, и Огнеса чувствовала себя счастливой. Смерть отодвинулась от него на несколько лет. Сколько он еще успеет осуществить. Только дочь могла понять его радость, только она знала, что это не просто возвращение в родной город, в родной дом — это было возвращение к жизни, к любимой работе.

Поезд остановился. Из него вышел худощавый, седой мужчина с высоким лбом, прямым сильным носом, волевыми складками между бровями и необычайно выразительными живыми глазами. В руках он держал небольшой чемодан и плащ.

Огнеса бросилась к нему, обняла, прильнула к плечу.

— Истосковалась без меня, моя маленькая, — отец ласково погладил её по волосам. Он всегда в минуты нежности называл её «маленькой».

— Ещё как! — прошептала дочь, сияя улыбкой. — Папочка, ты у меня помолодел лет на пятнадцать. Оказывается, бывать в санатории очень полезно. Теперь каждый год буду посылать тебя на отдых. И не противься!

Минут через сорок отец и дочь сидели дома.

— Наконец-то в родных стенах, — радостно проговорил отец. — Как будто век здесь не был. Как я соскучился по работе.

— О работе пока нужно забыть. Я ещё посмотрю, как ты себя будешь чувствовать в домашних условиях.

— Ну что ты, дочка! Я, возможно, и выздоровел только потому, что мечтал снова приступить к любимому делу.

— Сейчас я угощу тебя домашней едой. В санатории готовят полезно, а я — вкусно.

Огнеса занялась сервировкой стола.

Отец подошел к книжным полкам и, с нежностью проведя рукой по корешкам книг, ласково проговорил:

— Ох, и соскучился по ним. В санатории разве можно найти что-нибудь для души, для сердца. Там же в библиотеках — одна любовно-приключенческая лирика. Пробовал читать одну такую книжонку — засыпаю на второй странице и, представляешь, — ничего не помню. Всех героев перепутал и так и не понял, из-за чего они страдают. Но зато во время одной экскурсии случайно в книжном ларьке достал небольшую брошюру: «Создание генератора когерентных гамма-лучей». Вот это книга! Уж здесь я отвёл душу. Читаешь и чувствуешь себя человеком, существом мыслящим. Я каждое предложение обсасывал, как ребенок петушка на палочке. Одиннадцать раз перечитывал.

— Мне кажется, мир держится не столько на науке, сколько на любви, — улыбнулась дочь.

— Это, конечно, верно. Но в то же время — это тема для дискуссий. — В прихожей задребезжал звонок. — Гости? Как некстати, — поморщился отец. — Хотелось побыть без посторонних.

— Уверена — это Константин. Наверно, с точностью до минуты высчитал, когда ты приедешь, и мы сядем за стол.

У порога, действительно, стоял аспирант с букетом цветов. Он, как всегда, был одет элегантно. Единственный талант, которым он обладал, было умение одеваться ярко, красиво и без особых усилий, соответствуя моде по цвету и форме. Константин протянул девушке цветы.

— Это вам в честь возвращения отца.

— Проходите. Вы как раз вовремя. Мы собираемся ужинать.

Аспирант прошёл в гостиную и протянул руку хозяину:

— Поздравляю, дорогой профессор, с выздоровлением. — Он любил называть не по имени-отчеству, а по званию, чтобы лишний раз напомнить человеку о тех высотах, которых он достиг. — Вы прекрасно выглядите. — Аспирант смотрел на Тальвина почти восторженными глазами и счастливо тряс ему руку.

Добродушно улыбаясь, профессор попытался высвободить ладонь:

— Боюсь — сейчас вы сделаете меня инвалидом. Присаживайтесь.

Оба сели за стол, наполнили тарелки. Константин поинтересовался:

— Надеюсь, вы прекрасно отдохнули? Доктора довели вас до кондиции?

Лев Борисович махнул рукой.

— После того, как я выздоровел, меня интересует всё, кроме медицины. Скажите лучше, как у вас дела? Много ли сделали без меня?

Аспирант развел руками:

— Вы знаете, честно говоря, заминка у меня вышла. Хочется чего-нибудь свеженького, необычного. А вот за пределы как раз и не удается пока перешагнуть. Поэтому я и не тороплюсь. Жду, когда меня осенит.

Он не мог сказать профессору, что его не осеняло в основном потому, что не хватало умной подсказки, которую он надеялся получить от своего учителя.

Лев Борисович был человек увлекающийся и идейный. Идеи мелькали в его голове одна за другой, и он часто не замечал, как ими пользовались другие. Константину стоило натолкнуть Тальвина на интересующую его тему, и профессор начинал размышлять, а точнее — излучать потоки мыслей, и аспиранту оставалось только выбрать то, что его интересовало. Константин был примерным учеником и в школе, и в институте, но ему всегда не хватало собственных мыслей и идей. Профессор понимал, что из него вряд ли получится настоящий ученый, но он содействовал всякому стремлению к знаниям.

— Даже дурак, — говорил он, — способен случайно что-нибудь открыть. Кроме того, дураки часто мыслят очень своеобразно и, задавая на первый взгляд глупые вопросы, на самом деле подрывают устои старого, устоявшегося. Главное заставить человека думать, дерзать, а не пассивно созерцать мир, не быть в нём паразитом.

Беседа с аспирантом в этот вечер длилась долго. Огнеса не мешала им, молча подкладывая на блюдо отца салаты и изредка напоминая:

— Ты ешь, ешь. Успеете наговориться.

Несмотря на непрошенного гостя, вечер прошёл для Льва Борисовича тепло и дружески.