Людмила Шапошникова – Годы и дни Мадраса (страница 28)

— Ты откуда? — шепотом спросил меня мальчик.

— Из России.

— Ты Терешкова? — осведомилась девочка.

— Нет еще, — засмеялась я. — А вы кто?

— Я — Кришна, она — Сароджини. Что ты здесь делаешь?

— Пришла посмотреть пуджу.

— А… — протянула Сароджини. — Это папа пригласил гуру Шастри.

Дети оказались очень общительны. Гораздо общительнее взрослых. Перебивая друг друга, они рассказали, что учатся в английской школе, что видели в журнале портрет Терешковой и что бабушка, которая сейчас сидит на кухне, готовит сама себе еду и не выходит на улицу. Никогда не выходила.

— Что же это у вас за бабушка? — поинтересовалась я.

— Она брахманка, — таинственно сообщила Сароджини. — Ей нельзя выходить, иначе она осквернится. И пищу сама себе готовит, чтобы никто ее не коснулся и не осквернил.

— А мы уже осквернились, — с удовольствием заметил Кришна.

— Как это осквернились?

— Да очень просто, — поддержала его сестра. — Мы учимся в школе, где не только брахманы. Бабушка теперь ругает папу за это и нас к себе в комнату не пускает. Она целый день сидит в этой комнате, читает священные книги и молится. Она говорит, что каждая брахманская женщина должна так делать. Иначе Шива не пустит ее в Кайласу.

— Он ее все равно не пустит в Кайласу, — хихикнул Кришна.

— Да, да, — зашептала Сароджини. — Вы знаете, у нас есть тайна.

— Интересно, что же это за тайна? — равнодушно сказала я.

Брат и сестра заговорщически переглянулись. Видимо, было не так легко сразу выдать секрет… Но, наверно, тайна давно распирала ребят, и теперь настал удобный момент.

— Мы вот что… — начал Кришна, — как только бабушка уйдет из кухни, мы туда пробираемся…

— И всю еду, — не вытерпела Сароджини, — оскверняем.

— Как это? — не поняла я.

— А вот так. Раз, раз, — и Кришна, присев на корточки, ладошкой похлопал вокруг себя. — А она и не знает, что оскверненные коснулись ее пищи.

— Ну и злоумышленники, — сказала я.

Юные «осквернители» потупили взоры.

— Зачем же вы это делаете?

— Чтобы она не попала в Кайласу. А то, — Кришна напыжился, но лицо его приобрело неуловимо старческое выражение, — «я — брахманка, я — брахманка».

Сароджини не удержалась и рассмеялась.

В этом брахманском доме было явно неблагополучно. Тайные «осквернители» подрывали основы древних традиций на кухне своей бабки.

Меня позвали.

— Привет Терешковой, — на прощание сказала Сароджини. — И не говорите никому про нашу тайну.

— Хорошо, — кивнула я.

В углу центральной комнаты дома был расположен алтарь. На невысоком пьедестале, украшенном гирляндами цветов, стояло каменное изваяние богини. Вокруг нее горели масляные светильники и курились благовонные палочки. Неверные отсветы пламени играли на полуобнаженной фигуре гуру Шастри, восседавшего со скрещенными ногами перед идолом. Справа от гуру стояла корзина с розовыми лепестками, перед ним лежал поднос с цветами жасмина. Все происходившее потом казалось мне нереальным и фантастическим. Гуру разыгрывал странный спектакль, полный мистического значения для сидевших на полу брахманов. Но никто из них не смог потом объяснить смысла происходившего.

— Так надо, — отвечали они. — Так предписывает ритуал.

Гуру взял в левую руку серебряную палочку и коснулся ею воды в серебряном стакане. Затем стал бросать на богиню лепестки жасмина. Делал он это со значительным и задумчивым видом. Когда жасмин кончился, настала очередь розовых лепестков. Длилось это довольно долго. Падали лепестки, звякала палочка о края серебряного стакана, звучали молитвы на древнем санскрите, синий дым окутывал бесстрастное лицо каменной богини. Прошел час, прошло два. Таинство пуджи продолжалось. Гуру водил зажженным светильником перед богиней, звонил в колокольчик, предлагал идолу кокосовые орехи. И снова падали лепестки, снова плыл дым благовонных палочек. Мерцало пламя светильников, в напряженной тишине звучали слова давно забытого языка. Наконец пуджа кончилась. Гуру встал, брахманы распростерлись перед ним на полу. Лукавая улыбка заиграла на полных губах Шастри. Хитрые глазки зарыскали по комнате и, наткнувшись на блюдо с рисом, удовлетворенно засветились. Даже гуру не мог обойтись одной духовной пищей.

Я вышла на улицу. Свежий морской бриз играл перьями пальм. В темноте наступившего вечера ярко светились окна дома журналиста Кришнамурти, где лукавый толстяк бросал розовые лепестки в бесстрастное лицо каменной богини, где старая брахманка в надежде на будущее блаженство подвергала себя добровольному заключению и где Кришна и Сароджини передали привет космонавту Терешковой.

Никто не назовет гуру Шастри ортодоксом. Он просто хранитель ритуальных таинств и священных знаний. Гуру не боится «оскверниться». Его заплывшие глазки доброжелательно смотрят на любого «низкорожденного». И гуру любит рассуждать о равенстве.

— Все люди равны перед богом, — говорит он.

— А как насчет тайны священных знаний? — спрашиваю я.

— Это привилегия брахманов, данная им богом.

— Значит, равенства в знаниях нет?

Гуру задумчиво чешет за ухом. Потом вынимает из волос розу и нюхает ее.

— В знаниях — нет, — решительно говорит он. — В остальном — да.

— Если нет равенства в чем-то одном, то его не будет и в другом.

Внимание гуру теперь целиком поглощено розой. Он делает вид, что не слышал моих слов. Наконец он отрывается от розы.

— Я за равенство, но то, что принадлежит брахманам, должно принадлежать им.

Храм в Адьяре тоже принадлежит брахманам. Он построен недавно. К святилищу примыкает небольшой крытый павильон. У этого храма я оказалась новогодней ночью. Там шла праздничная пуджа. Около каменного изваяния Вишну в святилище «колдовал» жрец. Он с трудом сгибал жирную спину. Видимо, мешал толстый живот. Когда жрец обернулся, я узнала гуру Шастри. Два его помощника-брахмана разбивали перед Вишну кокосовые орехи. Под резкие звуки храмовой трубы и гулкие удары барабанов гуру сыпал на каменные плечи Вишну розовые лепестки. Потом двери ярко освещенного святилища закрылись и в храме наступил полумрак, который бывает в театральном зале после того, как опустят занавес. Три брахмана теперь общались с богами, и никто не знал, что происходит за этой закрытой дверью. Простые низкорожденные с благоговением ждали появления этих таинственных посредников. Неожиданно распахнулись двери святилища, пламя светильников заиграло на стоящих впереди людях, полуобнаженная фигура Шастри склонилась перед каменным богом, и зазвонили храмовые колокола. Звон поднимался к черному душному небу и плыл над узкими уличками Адьяра. Младший жрец вынес светильник, и десятки рук, ладонями вниз, потянулись к пламени. Двери закрылись, занавес упал, и новогоднее представление кончилось. Но рядом начиналось другое. Однако главными действующими лицами здесь были не брахманы.

На возвышении просторного, наспех сделанного помоста сидели два больших артиста Мадраса: Вишванатх — флейтист и Ранганатх — таблист и певец. Их мать, старая храмовая танцовщица, склонив седую голову, не отрываясь смотрела на сыновей. Многочисленные слушатели разместились прямо на полу, а вдоль стен в креслах восседали именитые, хорошо откормленные брахманы. Их надменные глаза равнодушно скользили по сидящим внизу людям и на какое-то мгновение задерживались на помосте с артистами. Дваждырожденные перебрасывались английскими фразами и лениво жевали бетель. Вишванатх поднес к губам простую бамбуковую флейту, и искристое серебро древней мелодии полилось в притихший зал. Флейтист исполнял один из старинных гимнов Вишну. Звуки то плавно текли, как спокойный лесной ручей, то разбивались, как волны моря, на тысячу трелей-брызг, то замирали где-то в отдалении и, жалуясь на что-то, вновь возвращались, полные силы и жизни. Старая танцовщица, отбивая ладонью такт, одобрительно кивала артисту. Но тот уже ничего не замечал. Серебряные струи звуков мягко подхватывались ритмами табла и растворялись в низком выразительном голосе певца. Звуки флейты росли, ширились и рвались туда, где сквозь небрежно крытую крышу пандала светились крупные яркие звезды. Музыка захватывала и околдовывала людей и заставляла отзываться на каждую ноту древнего странного гимна. Брахманы перестали жевать бетель и покачивали тяжелыми узлами волос в такт мелодии, сидевшие на полу застыли в неподвижных позах, и только старая танцовщица продолжала отбивать ритм ладонью.

Флейта последний раз скользнула по губам Вишванатха и, зажатая тонкими пальцами, опустилась. Последние ее отзвуки потонули в шуме аплодисментов и хвалебных криках. Вишвапатх улыбнулся и вытер пот со лба белоснежным платком. Старая танцовщица обвела зал выцветшими глазами, и горделивая улыбка скользнула по ее иссохшим губам. Пожилой брахман, поддерживая одной рукой дхоти, тяжело взобрался на помост и надел на музыкантов гирлянды из розовых лепестков. Те склонились в приветственном поклоне.

Постепенно гасли светильники, последние кокосовые орехи были разбиты в честь Вишну, брахманы вереницей потянулись к своим машинам. Оба артиста и их мать оказались у них на пути. Брахманская река осторожно обтекала старую танцовщицу и ее сыновей, но ни разу не вышла из берегов, чтобы коснуться кого-то из них. Лица артистов были усталы и печальны. Им отдали все полагающиеся в таких случаях почести, и теперь начиналась обычная жизнь, где брахман есть брахман, а сын храмовой танцовщицы только сын низкорожденной. Невидимая стена стояла между этими тремя и дородными посетителями храма. К артистам никто не подошел, они не услышали слов благодарности. И только гуру Шастри, стоя в группе брахманов, улыбнулся им лукавой и неверной улыбкой…