Людмила Семенова – Жаворонок Теклы (страница 84)

— И все еще его любишь? — осторожно спросила Нерина.

— В какой-то мере я его всегда буду любить, — заявила Оля. — Такое не проходит, но сейчас это другое чувство, более спокойное, умиротворяющее, постоянное. Когда Айвар снова приехал в Питер и познакомил меня со своей женой, меня по-настоящему отпустило. Я поняла, что он счастлив, а большего мне от него не было нужно. К моему мужу и детям это не имеет никакого отношения, они сейчас самые близкие для меня люди. Но это — моя Ист-Сайдская история, которая будет со мной до конца жизни.

— А у тебя нет его недавних фотографий с женой?

Оля понимающе улыбнулась и показала ей на экране телефона фото, на котором Айвар и Налия стояли, обнявшись за плечи, на фоне старенького деревянного вокзала в Сестрорецке. Оба были в джинсах и белых рубашках, а на Айваре, помимо этого, был тот самый узорный пиджак, который он когда-то купил в Питере. Нерина признала, что супруга Айвара в самом деле выглядела очень притягательной и их явно объединяла неподдельная страсть. В то же время она почему-то подумала о том, что подобная женщина вряд ли станет заботиться о нездоровом и отчаявшемся муже, когда вернется на свободу: таким, как она, могут нравиться только мужчины-победители. Вот Оля действительно всегда принимала бы его таким как есть…

Нерина вернула телефон, радуясь про себя, что Оля не видела любимого в его нынешнем состоянии, и спросила:

— Подожди, ну а как же Даниэль? С ним-то вы как… — тут она запнулась.

Оля спокойно ответила:

— Так ведь у нас и не было ничего серьезного, пока Айвар не уехал. Нет, он не скрывал, что я ему нравлюсь, но это не шло дальше легкого флирта. А потом, когда я кое-как отошла после всего этого, он намекнул, что у него серьезные намерения, и меня это увлекло — не столько он сам, сколько идея брака, семьи, домашнего уюта. С Даней мне было не то чтобы хорошо, но как-то теплее, притупилось это жуткое ощущение пустоты. Однако уезжать ради его амбиций неизвестно куда я все-таки была не готова, тем более беременной. Но в конечном счете все сложилось хорошо: они оба женаты и счастливы, у меня тоже семья. Ты меня осуждаешь, Нери?

— Оля, да мне ли кого-то осуждать, тем более тебя, — тихо и отчаянно сказала Нерина. — Я тобой восхищаюсь: ты не пошла на поводу ни у мужчины, ни у родителей, а я всегда так делала и только разрушила свою жизнь…

— Да бог с тобой, Нери! — сказала Оля с искренним негодованием. — Твоя жизнь еще впереди, как и моя, и все у тебя будет хорошо!

— Ой ли… Если уж ты мне сказала такую важную вещь, я тебе тоже скажу. Что бы ни говорил Костя, мы бы не расстались, если бы я оправдала семейные надежды и родила. А даже если я чудом забеременею, врач считает, что с таким здоровьем я уже не смогу родить полноценного ребенка, да и на мне самой это может плохо сказаться. Понимаешь? Конечно, я знала, что его родственники говорят у меня за спиной: пустоцвет, бракованная… А что было, когда они узнали, что Костя тоже решил пройти обследование! В их представлении проблема ведь может быть только у бабы! Так что какое у меня будущее? Наука, искусство, саморазвитие? Это все лицемерие и фальшь, Оля. Если бы врачи, которые пытались меня этим утешить, действительно в это верили, то у них не было бы своих детей.

Немного помолчав, она добавила:

— А знаешь, что самое страшное, Оль? Я ведь понимаю, что мучаюсь не от того, что никто не назовет меня мамой, не от того, что у меня нет своей кровинки, своего продолжения, а от того, что я не такая, как все, что я лишнее, бесполезное существо, и от этого нет никакого лекарства. Я, дура, еще когда-то тебя жалела, думала, что ты себе жизнь сломала!

— Я не стану тебя утешать, Нери: это действительно выглядело бы глупо и мне не понять глубины твоей боли, — задумчиво, но твердо произнесла Оля. — Но позволь все-таки задать тебе один вопрос. Даже если ты сможешь родить и если, дай бог, твой ребенок будет здоров, ты уверена, что перестанешь считать себя несчастным и бесполезным существом? Что не найдешь другого повода к себе придраться? Вот это и есть самое страшное, а не то, что думают родственники и врачи. Твою проблему еще можно решить, в этом я не сомневаюсь, но не надейся на рождение ребенка как на гарант этого решения! Вот тогда тебе, может быть, станет легче отпустить боль, поверить в себя и разобраться со своей жизнью.

Нерина внимательно посмотрела на подругу и сказала:

— Знаешь, а ведь об этом я действительно никогда не думала. Вечно искала решение где-то вне себя: в Косте, в Айваре, в материнстве… А все было проще и в то же время сложнее.

— Надеюсь, что смогла тебе хоть чем-то помочь, — тепло отозвалась Оля.

Когда женщины расстались, Нерина долго сидела в парке, мучительно обдумывая все, что узнала от забытой на много лет подруги, и чувствуя, что та ей рассказала не все. Оля явно хотела преподать ей некий урок, напомнить, что не все в жизни таково, как кажется нам, но что-то осталось за скобками этого урока. Что-то не давало Нерине покоя, ускользало внутрь подсознания, прячась невидимой и болезненной занозой.

И вдруг она вспомнила последний разговор с Айваром и все поняла. Господи, да как же иначе? Почему он наотрез отказался возвращаться в Россию? Почему так просил не сообщать дурных вестей Оле и всем, кто может ей рассказать? Да что там, они ведь даже говорили похоже — «это окрыляет даже когда ты не смеешь ей ничего сказать»… Конечно, ее подруга и была той женщиной, о которой он говорил. Они полюбили друг друга, а Нерина своими эгоистичными капризами разрушила их возможное счастье. И что теперь делать с этим знанием и собственной испорченной жизнью?

А Оля тем временем мыслями была в своей юности и любви, слишком пронзительной и драматичной для «Ист-Сайдской истории». Были и слезы, и отчаянное желание переиграть ситуацию, и неудобные мечты и сны, и щемящее чувство от его запаха, когда им удавалось обменяться поцелуями в щеку. И жуткое, сладкое смущение, когда в жаркий день на природе он стоял так близко, когда студеные капли стекали по черной коже, когда под ней перекатывались крепкие мускулы и грудь вздымалась, вбирая нежный летний воздух. Айвар на миг отвел глаза и девушка с радостью и страхом подумала: не хочет ли он того же, что и она, — беспамятства, которому не могут помешать ни люди, ни бог, ни социальные и расовые преграды. Только солнце, звонкая тишина и влажная трава остаются деликатными свидетелями.

Она все поняла сразу, едва этот высокий, сильный, удивительно красивый парень, от которого будто исходило тепло, приблизился к ней, смущенно улыбнулся и сказал: «Это я и есть». Это были роковые слова. Оля не то чтобы боялась или недолюбливала негров, но они всегда казались ей существами с иной планеты, возможно прекрасными, но чужеродными и телом, и душой. И вдруг полюбила именно африканца, так, что его кожа, экзотическая одежда, акцент и невиданная сила казались ей роднее и гармоничнее всех северных привычек и традиций. К тому же, он всегда безукоризненно следил за собой, был чисто выбрит, от него пахло чем-то свежим и пряным, а майки и носки постоянно оставались белоснежными.

А кроме того, Оля сразу прочувствовала его удивительную душевность и мудрость, которые выражались даже в мелочах. Айвар всегда привозил на совместные прогулки на воздухе к столу то, что любили девушки, и помогал им убирать мусор, замечал любую мелочь и непременно учитывал наличие вблизи заведения с туалетом, чтобы у девушек не возникло проблем. У него всегда при себе имелись пластыри, спиртовые салфетки и активированный уголь, он знал, что у Оли болезненные менструации, советовал, что принять и даже иногда делал ей лечебный массаж поясницы.

Кроме того, летом, когда родители у ребят то и дело выбирались на дачу, Айвар нередко навещал Олю, зная, что она, как и Нерина, в это время халатно относится к питанию. Оля, в отличие от подруги, умела готовить и творчески к этому относилась, но не видела смысла утруждаться для себя одной, как и тратиться на кафе. Ей хотелось уделить побольше времени любимой музыке, чтению, просмотру видеолекций или спорту, а на обед и ужин можно было обойтись салатом, сосисками и творожной массой. Айвар этого не понимал и вскоре взял над девушкой своеобразное «шефство» — заходил к ней всякий раз по пути, когда ездил в центр, и приносил готовые обеды из хорошей кулинарии.

Ни один парень из всех, кого Оля знала раньше, не был так внимателен, а уж Костя откровенно бравировал пренебрежением к женским слабостям, считая, что это особенно впечатляет в «настоящем мужчине». И мнение Оли по этому поводу не было для него секретом. Нет, откровенного флирта с подругой невесты Костя себе не позволял, но замечал ее безразличие к его мужской харизме и отсутствие всяких признаков зависти к Нерине. Это явно нервировало привыкшего к дамскому вниманию парня и было одной из причин его нелюбви к русским друзьям Нерины.

Айвар спокойно и с юмором относился к предубеждениям против своей расы и к ее истинным недостаткам и слабостям, добродушно воспринимал все выпады Митиного деда про «Чунга-Чангу» и умилялся от смешных нарисованных негритят в старом мультике «Каникулы Бонифация». Но все это нисколько не мешало ему разбираться в серьезном и глубоком, жестко оценивать дурные и аморальные вещи.