Людмила Семенова – Жаворонок Теклы (страница 67)
— А ты сам что думал, сынок? — спросил Соломон, пристально посмотрев на зятя.
— А я… Знаете, я, конечно, был согласен с теми, кто говорил про клятву, но в то же время все равно считал, что этот муж — герой, потому что был уверен, что сам такого не перенесу. Да, в больнице я насмотрелся на всякое, но изо дня в день видеть, как самый близкий человек мучается и угасает, — это же совсем другое! Так что я бы на его месте наверняка ушел, но только через окно. Тогда мне так казалось…
Айвар отложил окурок и добавил:
— Сейчас я понимаю, что тоже сделал бы все возможное, чтобы продлить любимому человеку жизнь, чтобы он хоть чувствовал, что сейчас хорошая погода, что вдалеке шумят поезда или самолеты, что с улицы отдает парным молоком и шерстью после каравана. Ради такого обоим стоит задержаться на этом свете. Когда я теперь вспоминаю эту историю, реальность уже совсем не кажется такой беспросветной. У меня, в отличие от этого мужчины, жена жива и здорова, так чего мне еще желать…
— Верно ты все говоришь, Айвар, — сказал Соломон, мудро улыбаясь, — только я-то никогда и не сомневался, что ты по-настоящему любишь нашу дочь. И не отчаивайся так, вам надо только пережить это, а потом справедливость восстановится и вы непременно друг друга простите и поймете.
Наступил день отъезда. Советники отца Налии оказались очень неравнодушными людьми и искренне сочувствовали Айвару, которого, несмотря на его тридцать шесть лет, продолжали называть «парнем». Один из них подбодрил его:
— Ты, главное, не теряй головы, Айвар, жизнь у вас на этом не закончилась. Лишь бы вы продержались эти два года, а там как-нибудь подниметесь. Если не в Эфиопии, то в другом месте, в ЮАР например. Там сейчас немало зажиточных людей, ты сможешь устроиться в приличную семью, где есть старые и больные. Для Налии тоже наверняка дело найдется — она девчонка грамотная, может и языки преподавать, и рукоделие. Может быть, окажется, что все к лучшему.
Хоть он и имел опыт жизни в деревне, его все же подробно проконсультировали, что лучше заранее купить в столице, а что удастся раздобыть в Семере или в поселке. Из дома Айвар забрал, помимо личных вещей, только постельное белье, ковер и кое-какую посуду.
В больнице, как сообщил ему юрист, имелся электрический генератор и водопровод, но в поселке, расположенном на некотором расстоянии, об этой роскоши пока и не помышляли. Поэтому предстояло пополнять запас воды из колодца, пользоваться керосиновой лампой и жаровней с углем для подогрева пищи, а для гигиены служил рукомойник и выгребная яма на улице. Соответственно, пришлось основательно запастись канистрами для воды, туалетной бумагой и прочими чистящими средствами, спичками, батарейками для фонарика и электробритвы и многим другим, что прежде казалось обычным предметом повседневной жизни.
По дороге к поселку они ехали по скверному грунту на двух машинах — родители с помощниками на служебной, а Айвар за ними на своей «Ниве». Бесцветные пейзажи за стеклом вгоняли душу в состояние анабиоза, а мысли о будущем представлялись расплывчатой абстракцией. Айвар только теперь понял, что в условиях, в которых ему предстоит существовать, не будет вообще никакой отдушины и проблеска в однообразных мрачных сутках. Быт, годный для примитивных потребностей организма, был совсем не предназначен для духовных. Читать в доме, где нет окон, под вялый свет фонарика или керосиновой лампы, было бы слишком затратно, мобильной связи не было, а если бы и имелась, телефон негде было заряжать. Впрочем, юрист сообщил, что в районе больницы, а также в Семере, есть базовая станция и связь более-менее работает. И хотя Айвару сейчас и не хотелось ни с кем общаться, его повергало в ужас то, что свободное время придется посвящать одним разъедающим душу мыслям.
Наконец они прибыли. Поселок весьма походил на тот, в котором до сих пор обитала родня Айвара, и все прочие, построенные по привычному для амхарцев лекалу. Среди огражденных заборами небольших домов из жердей, скрепленных глиной, землей и навозом, то и дело попадались бедно одетые люди болезненного вида. Они таскали на голове разную поклажу, перегоняли скотину, хлопотали на грядках, сдирали и обрабатывали шкуру.
Одно из таких жилищ Айвару и предоставили на время его работы в медицинском пункте. Там имелось знакомое ему из прошлого грубое подобие мебели — лежанка из дерева и ременного переплета, пара низеньких деревянных скамеек и плетеный бамбуковый столик.
— За машину можно не беспокоиться, не угонят, — заверил Айвара юрист, — здесь население на такие штуки до сих пор смотрит со страхом или пренебрежением. Вот еще что: даже в самых бедных домах принято иметь хоть одного помощника по хозяйству, на собственном горбу всего не стащишь. Тем более ты городской, так что придется здесь кого-нибудь подыскать…
— Не нужно, — решительно возразил Айвар, — я сильный, и на себя одного мне много не потребуется, к тому же, большую часть времени все равно придется проводить на работе. Во всяком случае, я не желаю, чтобы здесь кто-то у меня путался под ногами.
— Парень, да это только на первый взгляд легко…
— Я сказал нет!.. — неожиданно крикнул он, и от этого вздрогнули все присутствующие.
Это был первый раз, когда любой из них услышал, чтобы Айвар повысил голос. Да и вообще с ним давным-давно этого не происходило, после ссор с сельскими родственниками в юности. Потом он всегда обходился иными путями — в баре, если клиенты забывали о рамках приличия, ему достаточно было серьезно взглянуть или, в крайнем случае, сжать наиболее веселому запястье двумя пальцами, и это могло отрезвить кого угодно. А во время работы в больнице он со всеми старался быть мягче, считая, что незачем травить душу людям, которые и без того сломлены.
— Ну ладно, ладно, — произнес юрист, а Соломон молча положил руку на плечо зятя.
Напоследок помощники сказали Айвару, что на следующий день он может осмотреться и прийти в себя с дороги, а уже потом приступать к работе. После этого они уехали, чтобы засветло отвезти стариков в Семеру. Те поцеловали его на прощание, и оставшись наконец наедине с собой, Айвар сел на грунтовый пол, который застелил ковром, прислонился к стенке и закрыл глаза. С улицы доносился какой-то странный шум, совсем не похожий на звуковой фон любого города, и в нем чудилось нечто страшное и дикое. Ему вспомнились виденные когда-то сцены забоя скотины, сельских похорон, исполнения непонятных ему ритуалов, самосуда над провинившимися соседями. За много лет это успело превратиться в подобие снов, вывернутых наизнанку грез, а теперь те чудовищные образы, которым в этих снах поклонялись эфиопы, будто стояли наготове у него за стеной.
И будто в подтверждение присутствия чего-то постороннего и зловредного Айвар вдруг ощутил очень резкую боль в области лба. До сих пор он на здоровье никогда не жаловался. Сейчас же ему показалось, что к его голове изнутри притронулись раскаленной стальной иглой, и сознание охватил неодолимый страх.
Вдруг он невольно, сам к себе не прислушиваясь, заговорил, будто вторил какому-то страшному заклинанию, звучавшему в генной памяти:
С той поры, что я живу, со мною
Ничего худого не бывало,
И мое выстукивает сердце,
Что и впредь худого мне не будет,
Я хочу обоими глазами
Посмотреть, кто это бродит в небе.
Говорил он долго, на одной ноте, мешая амхарские слова с русскими, и из-за этого стихи звучали как некий древний, вымерший язык, выражение ужаса от столкновения с неведомым и необъятным. И в этот момент он сам уже, возможно, не помнил, что наука давно объяснила происхождение страшных глаз ночного неба.
Часть III
СЕМЕРА
Н. Гумилев, "Гиена"
1. Сон-трава
Так начались будни Айвара в поселке. Больница, где предстояло работать, была недавно построена и инфраструктуру в ней худо-бедно наладили, во многом благодаря инженерам из России. Часть хозяйственных корпусов была из дерева. Но в целом большой и благопристойный с виду комплекс уже не походил на страшные бараки из прошлого, представляющие собой перевалочный пункт по дороге к кладбищу. И все же постоянно не хватало коек, транспорта, антисептиков, перевязочных средств, сухожаровой шкаф был один на всю больницу и работал с постоянными перебоями. Главной проблемой был недобор компетентного персонала, невежество и кражи.
Многое, что Айвар увидел в первый день, напомнило о том, что он читал про ненавистный ему Орден милосердия Матери Терезы. Инструменты вместо кипячения норовили просто ополоснуть водой, часто не следили за чистотой белья, а то и вовсе укладывали пациентов на соломенные подстилки, размокшие и пропитавшиеся болезнью. Айвар успел побывать в разных больницах и наблюдал много безобразия, но теперь ему предстояло самому что-то делать с этими порядками — либо приспособиться и смириться, либо искать другой путь, который они так и не нашли вместе с Налией.
О ней он думал каждый раз, когда руки невольно опускались, и даже мысленно спрашивал ее совета. Айвару нелегко давались объяснения с теми, кто заведовал больницей: экономия на содержании людей в скотских условиях была грошовой, зато опасные инфекции благодаря ей распространялись со скоростью света. Айвар это считал очевидным, но в ответ услышал, что «там, в Аддисе, все уже зажрались».