Людмила Семенова – Жаворонок Теклы (страница 66)

— Откуда вы только беретесь такие, да еще называете себя мужчинами? — гневно сказал один немолодой медработник русского происхождения, давно работавший в Эфиопии. — Сколько я уже историй слышал про то, как наивные влюбленные девушки ради мужиков и в растраты влезали, и непомерные долги на себя брали, и в тюрьму шли за аварию со смертельным исходом, в которой был виноват любовник или такой вот муженек, как ты! Они же доверчивы как дети, когда любят! У бедной Налии теперь вся жизнь разрушена, ты это хоть понимаешь? Куда она потом подастся, без карьеры, без детей, с подорванным здоровьем и старыми родителями? А ты спокойно в России устроишься, да еще очередную дурочку там быстро найдешь. Это ты всегда умел лучше всего! И не рыдай, пожалуйста, и так противно.

К счастью, многие друзья и единомышленники все же не отвернулись, дали показания в пользу обоих супругов, подписали петицию о смягчении наказания и заверили Айвара, что всегда помогут в случае проблем со здоровьем. Кое-кто по секрету пообещал ему и разобраться в криминальном деле, вычислить настоящую «крысу». «Только ты не вздумай влезать в это, Айви! — предостерегли его. — Чем меньше о тебе будет слышно в Аддисе за эти два года, тем лучше»

Словами их помощь не ограничилась. Счета супругов были арестованы, но Айвар и Налия имели также накопления в наличности, в пересчете на рубли около трех миллионов. Айвар отложил кое-что из этого запаса, чтобы послать Павлику, а также позаботился о том, чтобы в лагере, где мальчику выдали абонемент еще на два года, никто из знающих его и Налию не проговорился о случившемся. Остальные деньги он отдал на хранение одному из близких друзей и по истечении двух лет получил обратно все до последнего быра.

Родители были отстранены от поста, как и Айвар, но за прежние заслуги и репутацию им дали без лишнего шума уйти на пенсию. Им порекомендовали перебраться в принадлежащий семье старый дом в городе Семера, на северо-востоке страны, и пообещали не оставлять без социальной опеки в случае ухудшения здоровья.

Оставалось решить судьбу Айвара. Налия пыталась защитить мужа, клялась, что зря его оговорила, но это уже никого не волновало и нечего было даже думать о том, чтобы остаться в столице хотя бы санитаром. Поэтому сошлись на том, чтобы он тоже ехал в округ Афар, центром которого была Семера, — там был необходим человек с квалификацией старшего медбрата для недавно открывшегося медицинского пункта в одной из окрестностей. Пункт был задуман как база практики для учеников Семерского колледжа здравоохранения и помощи местному населению.

Юрист, снова пришедший к родителям, за которыми Айвар все это время приглядывал, предупредил, что жить ему придется в одном из похожих друг на друга нищих поселков северо-восточного типа. Путь от города до медпункта был слишком неблизким, к тому же среди жителей Семеры преобладали афары-мусульмане, а амхарцы жили в основном в таких деревнях. Помощник счел, что среди своих Айвару будет полегче, и все же заметил, что условия в деревне крайне суровые.

Однако Айвар уже ни на что не реагировал, чувствуя, что потерял будущее. Погибли все надежды на то, что когда они сбавят обороты в карьере, можно будет заняться строительством собственного уютного дома, с палисадником и верандой для посиделок с друзьями за плетеным столиком. Там, как он представлял, будут цвести самые необыкновенные розы и звенеть на ветру причудливые амулеты. А еще они с Налией намеревались взять под опеку одного из многочисленных эфиопских сирот и беспризорников, уже не только из милосердия, но и для собственного счастья. Соломон и Агарь радовались по-детски, услышав, что у них, возможно, скоро будет внук или внучка. Большего Айвар, в сущности, и не хотел — сколько его ни метало по свету, в какие переделки не забрасывало, он в душе так и оставался домашним, тянулся к теплому очагу, запаху кофейных зерен и пышных сладких пирогов, приятному шелесту страниц и детским улыбкам.

А вот у Налии было немного иначе. Как выяснилось впоследствии, про друзей и бизнес в Европе она все же не выдумала. В момент глубокого упадка предложение о сотрудничестве ее буквально окрылило: она не то чтобы хотела бегства и полного разрыва с родной страной, но условия в Эфиопии придавали ходу времени угрожающий оттенок. И неужели стоило растратить все оставшееся на бесполезную борьбу, в то время как за Эритреей и морем кипела совсем иная жизнь, мирная, яркая и насыщенная? Налия поняла, что по западным меркам она молодая и цветущая женщина, что у нее есть прекрасные возможности, и ей страстно захотелось отправиться туда с мужем, но не в гости, не на заработки, а в качестве людей нового времени, мобильных, энергичных и не скованных ничьими указаниями. И в ее планы никак не входило то, что всегда безотказный Айвар пойдет наперекор.

20. Конец иллюзий

Все дорогие сердцу вещицы Налия перед отъездом передала матери и отцу, попросив их сохранить в семерском доме. Кое-что взял с собой и Айвар, вместе с обручальным кольцом, любимой бижутерией из темного серебра и книгами — они не могли пригодиться в деревне, но он боялся, что иначе больше их не увидит.

Из Аддис-Абебы предстояло лететь самолетом, на котором Айвару позволили перевезти собственную «Ниву». Накануне отъезда семьи в Афар они долго разговаривали с Соломоном, который все эти дни чувствовал себя очень плохо, но говорил об этом только зятю. Перед женой и помощниками он по-прежнему держался стойко.

— Вот я и попал очередной раз в дурацкое положение, дядя Соломон, — сказал Айвар, улыбнувшись через силу. — Не могу понять, почему всю жизнь меня обвиняют в каких-то страшных вещах в то время как настоящие подонки спокойно смотрят другим в глаза? И чем больше я стараюсь давать людям тепло и свет, тем агрессивнее они реагируют.

— А ты думаешь, мы не задавались такими вопросами, сынок? — ласково ответил старик. — Это был наш выбор — стать образованными людьми, подающими пример современной Африке, и вырастить дочь с такими же ценностями. И она потом сделала сознательный выбор: занялась лечением и воспитанием своего народа. И всегда на этом пути, Айвар, всегда были насмешки, недоверие, отчуждение! Те люди, которые по духовному развитию недалеко ушли от животных, всегда видят подвох в сердечной заботе о ближнем, и неважно, носят ли они приличные костюмы или набедренные повязки.

Айвар многозначительно кивнул, и Соломон заметил, что за эти дни зять сильно изменился, будто внутренне постарел. Его глаза утратили прежний мечтательный блеск, лицо было вялым и безучастным.

— Я понимаю, что у Налии иссякло терпение, она слишком много души вложила в свое призвание, бедная наша девочка… — добавил тесть. — Но как она могла так подвести тебя? Как ты будешь с твоим талантом работать в сельской глуши, где не только от разрухи, но и от одиночества можно здоровье потерять и с ума сойти?

— Мне это неважно, дядя Соломон, — возразил Айвар жестко. — Если для медика одни пациенты достойнее других, то он уже не медик. А если муж готов быть с женой только в тех обстоятельствах, которые его устраивают, то я никому не посоветую связывать с ним жизнь. По крайней мере, теперь я по-настоящему понял, как я люблю Налию. Мы ведь с ней сошлись как-то стихийно, будто во сне, а потом я, не успев опомниться, прожил несколько таких благостных лет, когда хочется любить весь мир. Словом, не лучшая проверка для чувств. Вы не обидитесь, что я так откровенно говорю?

Он зажег сигарету, дал прикурить и тестю, который, несмотря на все перебои со здоровьем, не желал отказываться от старой привычки, и заговорил:

— Один русский доктор в госпитале Красного Креста рассказывал нам историю, которую я не могу забыть. Это в Питере случилось, с обычной супружеской парой. Женщина заболела одним неизлечимым недугом, при котором все тело разбивает паралич, у человека отказывает не только ходьба и речь, но он также не может улыбаться, глотать, дышать самостоятельно. А самое ужасное, что сознание остается ясным! После нескольких лет мучений перестают работать все органы. И муж этой женщины, зная, что вскоре так будет, до последнего о ней заботился. В больнице ее держать уже не имело смысла, и он установил в квартире аппарат искусственной вентиляции легких, ставил ей клизмы, мыл… Главное, без слов, по одному взгляду понимал, чего ей хочется. А ведь ухаживать за таким больным в тысячу раз страшнее, чем за младенцем или стариком, которые хотя бы дышат без посторонней помощи. Хватит одного перебоя с электричеством, чтобы человеку не поступил воздух из аппарата. Потом все же болезнь взяла свое, она скончалась. И вот когда мы услышали этот рассказ…

Айвар немного помолчал и продолжил:

— Знаете, наша молодежь тогда разделилась на два лагеря. Одни считали, что муж — настоящий герой, мученик, ради жены пожертвовавший своим благополучием. Ему было уже за пятьдесят, но это только у нас в Эфиопии порог старости, а в России мужики в таком возрасте любят начинать новую жизнь. Другие припоминали, что в любой клятве, которую произносишь перед бракосочетанием, есть в той или иной форме обещание быть рядом «в здравии и болезни, в горе и радости». Но кому как не врачам знать, что бывает на самом деле? Чего стоит эта клятва? Так, просто какая-то милая праздничная потеха, часть представления, о которой и не вспоминают, когда случается настоящая беда. Особенно, увы, мужчины. Если спросить любую медсестру, работавшую в России, она подтвердит, что у койки больного мужа почти всегда сидит жена, а у койки больной жены зачастую ветер гуляет. В таких полудиких странах, как Россия, общество всегда оправдывает подлецов и трусов, а преданность и любовь мужчины к семье считается экзотикой. Про совсем дикие страны, вроде нашей Эфиопии, и говорить нечего.