Людмила Семенова – Жаворонок Теклы (страница 15)

Прежде Айвар считал это милым обычаем. Здесь у него также вызвало уважение большое количество книг и репродукции на стенах, изображающие какие-то мрачные дворцы и парки, отражающиеся в глади пруда, удивительные балы и маскарады, фигуры, разодетые в черный шелк и белоснежное кружево.

На видном месте стояли семейные фотографии. Одна, черно-белая, изображала родителей Нерины в день свадьбы, причем юная Надежда Павловна в коротком белом платье и вуалетке сияла открытой «голливудской» улыбкой, а Андрей Петрович на ее фоне выглядел каким-то растерянным. На другой они были с маленькой Нериной, которую, впрочем, не было видно из-за конвертика с лентой, а вот на третьей девочка уже осмысленно улыбалась на фоне новогодней елки и ее черные косички были украшены огромными бантами.

Эта коллекция показалась Айвару очень трогательной, так как он сам до сих пор хранил немногие снимки из своего детства.

Показала Нерина и свою комнату, особо отметив большой комод с зеркалом. Это, по ее словам, была одна из старейших вещей в их семье, которую отец сам отреставрировал, а мать расписала всякими причудливыми картинками вроде павлиньих перьев, морских раковин, бабочек, райских птиц с длинными хвостами и гребнями, восточных танцовщиц на фоне сказочных ковров и кувшинов.

Единственным предметом корейской культуры в семье была фарфоровая статуэтка девушки в традиционном широком наряде «ханбок», с массивным струнным инструментом в руках. Ее, по словам Нерины, изваял дед, состоявший в Союзе художников, для экспозиции к юбилею легендарного Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 года.

Правда, у Нерины хранилась еще одна вещь, про которую она говорила Айвару и после некоторого раздумья все же решила ему показать, — старый деревянный ларчик с драконами, фениксами и рыбками, в котором хранились серебряные шпильки. В Корее, как ей поведала бабушка со стороны отца, они являлись для девушек атрибутом перехода из детства в юность и расцвет. Их украшали цветы и бабочки, причем лепестки и крылья были из тончайшего витого серебра, инкрустированного белым и голубым нефритом. По словам бабушки Лены, как звала ее Нерина, это была фамильная ценность, охраняющая от дурного глаза и семейных неурядиц. Как ее удалось сохранить в тяжкие для предков времена, осталось неизвестным. Бабушка Лена скончалась, когда Нерине было всего семь лет, но та хорошо ее помнила. Несмотря на свой непростой и властный характер, к девочке она относилась ласково, рассказывала ей много народных сказок, преданий и обычаев, которые удалось сохранить в памяти.

Сами хозяева дома выглядели типичными представителями питерской интеллигенции, которую можно встретить и в парадных театрах, и в скромных дворцах культуры. Айвар давно не общался с такими людьми, но помнил, что когда-то его родители прекрасно с ними ладили без всяких расовых барьеров, и это показалось ему добрым знаком.

Родители вместе с Нериной решили, что сегодняшняя встреча не должна носить пафосного и обязывающего оттенка, чтобы никого не смущать, и поэтому обстановка за столом была непритязательной, но приветливой. В соответствии с воспитанием старшие не затронули болезненных для гостя вопросов, предоставив ему побольше рассказать о том хорошем, что было до отъезда в Африку.

Айвар заметил, что у Нерины было внешнее сходство с обоими родителями. На отца, уже немолодого человека с правильными, хоть и тронутыми временем чертами лица, она походила серьезным, почти хмурым взглядом даже при улыбке. А от матери, весьма милой женщины с мягкими манерами и размеренной речью академического искусствоведа, дочке достался яркий, красиво очерченный рот и подбородок с игривыми ямочками, которые смягчали эту серьезность. Ее русые волосы были уложены в красивую прическу, легкий макияж и винтажные украшения из эмали также говорили о том, что женщина все еще хочет произвести впечатление и в то же время соответствовать образу патриархальной хозяйки дома. Отец был одет в ослепительно белую, заботливо отглаженную рубашку и серый жилет явно ручной вязки.

Поначалу собравшимся удалось задать непринужденный тон, однако Айвар почему-то чувствовал себя все более некомфортно. Это было странно: он никогда не боялся белых людей, к которым относил также Андрея Петровича и Нерину, так как рос среди них, видел постоянно за время работы в баре, да и теперь не ощущал никакого неудобства на питерских улицах. Возможно, в открытом пространстве и в толпе различия как-то стирались и развеивались, словно обрывки фраз и мимолетные взгляды. А здесь, в этой небольшой комнате, где буквально резало глаз от умиротворяющих светлых тонов в обоях, тюлевых занавесках, посуде, даже домашних пирогах, в которых хозяйка дома была мастерицей, он со своей черной кожей ощущал себя будто без одежды. Хорошо, что Нерина вовремя посоветовала ему заранее снять лишнюю бижутерию, и теперь он жалел, что некуда деть татуировку.

Позднее он сказал Даниэлю: «Хоть у меня в роду и не было рабов, но в этом доме возникло такое чувство, что вот-вот хозяин сбросит мне на руки сюртук».

Вдобавок Айвар допустил несколько явных осечек. Во-первых, за пару часов он дважды отлучался курить на лестничную площадку, и Андрей Петрович, который не жаловал эту привычку, нахмурился, что не ускользнуло от внимания дочери. В течение вечера родители приметили и то, что Айвар, отлично умея вести себя за столом, все же привык есть со слишком большой охотой, и у них, в отличие от Нерины, это не вызвало умиления.

Но хуже всего оказалось то, что Айвар обратил внимание на то, как Надежда Павловна, с помощью Нерины подав на стол горячее блюдо, разложила его по тарелкам хозяина и гостя, а перед ней самой и дочерью так и красовались символические порции легкой закуски. Это так удивило молодого человека, что он решил спросить:

— А почему вы сами не едите, Надежда Павловна? Вы что, уже успели поужинать?

— Айвар, да что вы, — почему-то смутилась хозяйка. — Это мужская еда, женщинам мясо не нужно. Чтобы оставаться красивыми, достаточно чего-нибудь легкого и полезного.

Она показала на вазочки с несладким йогуртом, сухофруктами и орешками, которые, как вначале подумал Айвар, стояли только для украшения стола. При этом запеченная телятина, жареный картофель с подливкой и вручную вылепленные пироги с мясом кролика и грибами на «мужской» половине явно заняли много времени и сил у матери семейства.

— Как это женщинам мясо не нужно? — искренне изумился он. — Разве это отдельный биологический вид? Да, мы, конечно, устроены по-разному, но силы-то нужны всем! А при обильных месячных, к примеру, такое мясо вообще необходимо есть, вам это любой врач подтвердит. Пожилым и детям его тоже рекомендуют.

При этих словах Надежда Павловна даже вздрогнула и поспешно сказала с натянуто-кокетливой улыбкой:

— Ну зачем женщине сила, Айвар? На это у нее должен быть муж, а ее прерогатива — красота, мягкость и мудрость. По-моему, вы с Неричкой в этом смысле очень гармонично смотритесь рядом.

Андрей Петрович при этих словах удивленно покосился на жену.

— Просто у моих родителей принято было есть всем вместе, — возразил Айвар. — Мама ведь уставала на работе не меньше отца, и он это понимал. А еще они мне рассказывали, как их сокурсницы отрывались в институтской столовой, не хуже парней, — им вдали от дома все эти котлеты и макароны по-флотски казались райскими деликатесами…

— Но здесь не столовая, Айвар, — вступил наконец Андрей Петрович. — Собственно, что вас так смутило в наших порядках?

— Да как бы сказать… — ответил Айвар после секундного раздумья. — Извините меня, но как африканцу мне просто совесть не позволяет есть перед голодными.

Тут ненадолго наступило неловкое молчание, и Нерина, решив поддержать жениха в глазах старших, положила порцию мяса в тарелку матери, а затем и себе. Надежда Павловна неловко улыбнулась гостю и поинтересовалась, чтобы перевести беседу в приятное русло:

— Скажите, Айвар, а верно дочь рассказала, что вам нравятся стихи Николая Гумилева? К сожалению, я у своих студентов такого интереса не встречала, хотя казалось бы, мода на романтизм понемногу возвращается.

— Да, очень нравятся, я и других русских писателей читал, но его в доме моих родителей особенно любили. Папа мне говорил, что он в своих стихотворениях создал иную, несуществующую Эфиопию, вознес ее до утопии, хоть и жуткой. Без сказок и преданий она состоит из одного тупого, скучного и будничного ужаса.

— Это тоже ваш папа так сказал? — спросил Андрей Петрович.

— Нет, это уже я от себя самого говорю. Они с мамой уехали совсем юными, потом мечтали вернуться на родину, чтобы привести в какой-никакой санитарный порядок хотя бы большие города. О провинции и говорить нечего, там вообще полный мрак, в прямом и переносном смысле. Родители надеялись, что все получится, что со временем нашему народу понравится жить по-людски. А я уже в этом не уверен, и у меня было много недобрых мыслей, но об этом не стоит. Все-таки это мой народ, и как-то по-своему я его люблю.

К счастью, никто не стал поднимать опасный вопрос о том, думает ли сам Айвар когда-нибудь возвращаться в Эфиопию. Прежде он говорил Нерине, что хочет помочь своему народу, но для этого необходимо начать с благоустройства собственной жизни — получить образование, наладить связи с единомышленниками, заслужить репутацию. В идеале Айвар мечтал освоить профессию родителей, медицинскую и санитарно-гигиеническую помощь, и позже, координируясь с другими образованными африканцами, работать в Эфиопии, к примеру, вахтовым образом. Он посоветовался об этом с Нериной, зная, что она хотела посвятить себя международным социологическим вопросам, и она очень заинтересовалась таким шансом состояться не только в браке, но и в профессии. Но пока подобный вариант нового приезда на землю предков был вопросом далекого будущего.