Людмила Разумовская – Пьесы молодых драматургов (страница 24)

Д е б р и н (судье). Ваня бросил Маню! И чтоб горела земля под ногами хулиганок! Пишите нам по адресу?

С у д ь я (в ярости). Напишу — на работу! (Уходит.)

Л и л я (в тревоге). Не напишет, а?

Д е б р и н. Хватит — наелся, как жаба, грязи. Уеду сегодня же!

Л и л я. Ты что — совсем?

Д е б р и н. А ты что — не видишь, что происходит? Анекдот! Хам судит за хамство, а бесстыжий орет про стыд! Они же не понимают, за что их судят: как так — нельзя унизить человека? Всем можно — им нельзя! Заврались, заврались… задохнуться от пошлости?! (Схватив куртку, направляется к двери.)

Л и л я. Ну, уедешь. А дальше? Схватишь выговор за срыв задания. Последний — учти. Дальше-то что? Ты честный, Славик… чего ты добился? Помнишь, мы жили с тобой на стипендию, брали один винегрет на двоих и голодать еще собирались ради твоих будущих книг. Где они? Ради чего ты честный? Ради чего ты бросил стихи? Ты ведь все время только бросаешь и от любого дела бежишь…

Д е б р и н. В два тридцать есть поезд.

Л и л я. Да беги, беги от себя! Только куда? Тебе везде плохо — всюду, со всеми: все люди не те. Все пошло, аж жуть!

Д е б р и н (смеется, показывая большой палец). Все во, если принюхаться. Привыкнуть, принюхаться — и красота!

Л и л я. А я принюхалась — у меня все во!.. Я, правда, привыкла — к твоей нелюбви. К любопытным горничным в гостиницах. К моим мальчишкам из колонии. Куда девать их — убить? А на работе вот неприятности. Вот уже (проводит рукой по горлу), вот! Но я поняла: чтобы что-то сделать, надо выдержать — пусть унижение, непонимание, боль. Мы же… мы все-таки интеллигенция?!

Д е б р и н. Можно без этих — без красивеньких слов? Едешь?

Л и л я (устало). Поехали… (Собирает вещи. Прощаясь, оглядывает все вокруг.) Адью, станция — город будущего! Даже сон видела, будто за этим дурацким забором построили серебряный город счастья.

Д е б р и н. Крупнопанельный или крупноблочный?

Л и л я. Серебряный. И собрали в нем самых лучших людей. И вдруг почему-то ночью мне тоже вручают пропуск: «Вы достойны жить в этом городе». Это я, а?! А я бегу как полоумная и кричу: «Собирайтесь! Мы будем жить среди самых лучших людей!» И все бегут за мной — мои мальчишки, часовые, старухи. И все поют-поют! Добегаем. Ворота серебряные. И вдруг голос: «Пропуск на одного! Пропуск! Пропуск…» (Молчит.)

Д е б р и н. А дальше?

Л и л я. Проснулась. Да, мне звонила твоя бывшая вечнолюбимая жена. Просила передать: у нее изменился телефон и адрес. (Достает из сумки приметную на вид открытку с розой.) Вот — возьми. Туда и езжай. Вот твой паспорт, шампанское…

Появляется  п р о к у р о р.

П р о к у р о р. Сумасшедший дом! Судья у нас, простите, слегка того… Только что вынес постановление — отправить на экспертизу наших девиц. По этой (тронув висок) части. Зачем?!

Л и л я. А я бы даже настояла на экспертизе. У меня в колонии был мальчик Алеша. По паспорту шестнадцать, а по развитию тринадцать. Болел в детстве — отстал. Вот — добились освобождения. Может, и эти?!

П р о к у р о р. Бросьте! Причина проще — бездуховность. Растительная жизнь — вот! Позагораем теперь. Так что, Вячеслав Родионович, можете спокойно съездить домой.

Д е б р и н. Еду уже.

П р о к у р о р. Сиренью пахнет, слышите? Весна! Говорят, вы вроде поэт? Почитали бы, а?

Д е б р и н (вертит бутылку шампанского). На посошок, что ли?

П р о к у р о р. Здесь! (Выглядывает в коридор — никого.) У меня тоже есть. (Достает из портфеля сверток с бутербродами.)

Д е б р и н (разлив шампанское, поднимает тост). Ну, за то, чтоб…

П р о к у р о р. Нет-нет, за поэзию! Увлекаюсь… Пить трудно — пузырьки в нос. (Допив шампанское, без перехода, как бытовую прозу, читает из Дмитрия Кедрина, раскладывая между делом бутерброды.) «На улице пляшет дождик. Там тихо, темно и сыро. Присядем у нашей печки и мирно поговорим. Конечно, с ребенком трудно. Конечно, мала квартира. Конечно, будущим летом ты вряд ли поедешь…»

Д е б р и н (подсказывает). «…в Крым!»

П р о к у р о р. «Еще тошноты и пятен даже в помине нету. Твой пояс, как прежде, узок, хоть в зеркало посмотри! Но ты по неуловимым, по тайным женским приметам испуганно догадалась, что у тебя внутри». (Дебрину — о бутербродах.) Вы ешьте, ешьте! «И вот ты бежишь в тревоге прямо к гомеопату. Он лыс, как головка сыра, и нос у него в угрях. Глаза у него навыкат и борода лопатой. Он очень ученый дядя, и все-таки он дурак! Как он самодовольно пророчит тебе победу! Пятнадцать прозрачных капель он в склянку твою нальет. Пять капель перед обедом, пять капель после обеда — и все как рукой снимает! Пляшите опять фокстрот! Так, значит, сын не увидит, как флаг над Советом вьется? Как в школе Первого мая ребята пляшут гурьбой?» (Отдает Лиле яблоко.) Это вам — витамин. «Послушай, а что ты скажешь, если он будет Моцарт, этот неживший мальчик, вытравленный тобой? Кудрявых волос, как прежде, туман неживой…»

Д е б р и н (поправляет). «…золотой».

П р о к у р о р. «…туман золотой клубится. Глазок исподлобья смотрит лукавый и голубой. Пускай за это не судят, но тот, кто убил, убийца. Скажу тебе правду — ночью мне страшно вдвоем с тобой». (Ест бутерброд.) Ваша очередь — вы! Как вам сегодня в суде?

Д е б р и н. Как и вчера — противно.

П р о к у р о р (досадуя, оставляет бутерброд). Давайте откровенно — не для печати. Вы поэт, ценитель — как вам эти девицы?

Д е б р и н (поперхнувшись). С морозу не кинешься, как говорит шеф.

П р о к у р о р. Я в духовном смысле?

Д е б р и н (стон-вздох). О-о!

П р о к у р о р. Понятно. Значит, дело принципа — невинных жаль? Вы гуманист, а я сажаю! А знаете, во сколько Зина Пашина впервые попала на стенд вытрезвителя? В четырнадцать. Вы б, уважаемый поэт, не витали в облаках, — присмотрелись бы: как раз напротив вашей гостиницы фотостенд вытрезвителя. Там и женщины попадаются. Не видели?!

Д е б р и н. Видел. Замечательный стенд «Не проходите мимо!». Полуголая женщина и толпа мужиков — тычут пальцами, гогот.

«Да будет вечно женщина любима! Товарищи, не проходите мимо!»

П р о к у р о р. Пьяниц вам жаль!

Д е б р и н. Не только пьяниц.

Уронила на козу бабка горькую слезу, А для бабки нет слезы у бесчувственной козы.

Еще почитать? (Лиле.) Поезд скоро. Едешь?

П р о к у р о р. Поострили — уехали! А у нас тут бабы делят пьющих на три категории: выпивает, пьет и гоняет. То есть гоняется за домашними с молотком, утюгом — что подвернется. Цыпкину гоняют — это страшно. Тут в набат бить надо! А вы, мужчина…

Дебрин нетерпеливо смотрит на часы, барабаня по столу.

Вот я говорю с вами, а вы стучите. А я, между прочим, женщина. Я боюсь, что даже ваша жена однажды не вынесет этого железного великолепия и…

Л и л я. Кстати, она уже.

П р о к у р о р. Что?

Д е б р и н. Не вынесла великолепия. И бросила, да-а!

П р о к у р о р (в изумлении, Лиле). Как — вы?..

Л и л я. Другая — жена.

Д е б р и н. Да, и я по этому поводу написал замечательное стихотворение:

Девушка сердце разбила твое. Что-нибудь тоже разбей у нее.

Еще почитать? (Лиле.) Едешь?

Л и л я. Нет.

Д е б р и н (прокурору). Спасибо за искренность. Теперь это редкость… Вы… вы… спасибо!

Прокурор, прощаясь, подает руку. Дебрин хочет ее поцеловать.

П р о к у р о р (отдернув руку). Не надо!

Дебрин уходит.

Догоните — уедет. Одной-то, знаете…

Л и л я. Знаю. Не привыкать.

П р о к у р о р. А мой ушел — как в баню собрался: «Собери, говорит, мне, Лёля, чистого белья». Думала, он правда в баню… Ничего! Еще помиритесь с вашим мужем.