З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Комната Веры месяц спустя. На всем следы запустения, как в доме без хозяйки. На тахте нет ковра, а на елке иголок — хвоя давно осыпалась, но игрушки висят. Часть мебели сдвинута и перевернута, как это делают для мытья полов. Впечатление — люди ушли отсюда внезапно и вот бросили все, как было: раскрытый для работы этюдник Ильи, брошенная на проходе швабра и таз с водой. Сверху доносится шум праздника — взрывы хохота, музыка, ликование. Близ стола, не глядя друг на друга, сидят А р ч и л и В е р а. Оба в пальто и, кажется, закоченели. По каким-то приметам угадывается — люди пришли с похорон. Арчил в черном. На Вере черный платок. Ее не узнать — безучастная женщина. В безжизненно уроненной руке надкушенный батон; иногда кусает его и будто нехотя, лениво жует. В комнате сизо от сумерек, но свет не зажигают. Полоска света из коридора. Отворяя дверь ногой, входит К л а н я — в черном платке, железнодорожном кителе — с мисками солений и картошки в мундире. Задевает за треногу этюдника — тот с грохотом падает.
К л а н я. Бросил вещи — ноги ломай! Вышвырну к черту! (Ставит миски на стол. Включает свет и швыряет к дверям чемодан Ильи.) Ему не надо — не забират… увяжу в один тюк и вышвырну к черту!
В е р а (безучастно). Не лайся тут.
К л а н я. Интересно, где мне лаяться? Дома не с кем! (Дует, чистит Арчилу картошку.) Уф-ф, картошка горяченька! Намерз с похорон. Горе! А жизнь, как говорится, продолжается. Надо есть. Поешь.
Арчил, не замечая картошки, медленно стягивает шапку с головы и молчит, как молчат над гробом.
Мы тоже бабушку хоронили — срам, а не бабушка: одни мослы. Чудила в старости, без огня спать боялась: «Боюс!» — «Кого?» — «Себя». И все мослы свои щупает, щупает. «Раньше, гыт, я круглая была, как клубок, а щас боюса — кто это страшна така?» Выстаришься, не жимши, а толку? Ну, дом, не скрою, обставила: одна люстра хрустальная — пуд. Шибанет — дак насмерть! А поплакать некому. Папу твоего хорошо схоронили. Мне б так, а? Народу тыща — говорят, говорят: «Все людям отдал!» Ему кто отдал? Даже дом твоя бывшая вон отняла. У Верки платье оттяпала хитростью, а у тебя — все вещи и дом. Кто с ножом, тот и с мясом! У нас в деревне старик перед смертью вроде сдурел — камень надгробный себе вытесал: «Здесь похоронены несбывшиеся надежды человека». У Алки зато сбывшиеся! Свадьбу по гробу, слышите, пляшет — потолок не рухнет, а мы смолчим. Чего мы молчим? (Плачет, орет в потолок.) Нелюди! Сатаны! Я вам морду сейчас разобью!
А р ч и л. Алю не трогай. Алю люблю.
К л а н я (вне себя). Т-оо, любит! Любит — кого-о? Не дура бы эта (Вера) — засадила б тебя! Богородица наша тоже любит. (Вере.) Ты его кормила-поила — он тебе двушку пожалел позвонить. Месяц двушку ищет!
В е р а (равнодушно). Уйди.
К л а н я. Уйду! (Забирает миски. Арчилу.) Уйдем! У меня хоть потише.
В е р а. Свет не хочу. Свет погаси.
К л а н я. Пес ты стала. Лай в темноте! (Уходит с Арчилом, погасив свет.)
В темноте виденьем возникает И л ь я. Здесь вправе быть повторенной любая из сыгранных ранее сцен — Вера живет в прошлом…
И л ь я. Двери настежь…
В е р а. Живой!
И л ь я. Не доживу, думал… электрички не ходят.
В е р а. Добрался-то как?
И л ь я. Рвусь к тебе — и такая боль! Боль такая весь день — где ты, живая?
В е р а. А мы, Илюш, хоронили сегодня…
Трубы траурного марша.
Голос Клани в темноте: «Оглохла, что ль?!»
Свет. У выключателя — К л а н я. В дверях Г а л и н а в новой шубе и теплом платке. Шубу слегка топырит живот.
Г а л и н а. Извините, я за вещами.
К л а н я. Наконец-то! Захламили хламьем! (Швырком выставляет вещи Ильи в коридор.)
Г а л и н а. Мы бы сразу, простите, а муж мой был в отпуске. Отдохнули — шик: музыка, лыжи!
В е р а. Он рисует?
Г а л и н а. В отпуске? Он все же в отпуске! Отдохнул, опомнился… такой жизнерадостный!
К л а н я. Там, наверху, жизнерадостные и этот… тьфу! (Хлопнув дверью, уходит.)
Молчат.
Г а л и н а. Я честно хотела — не получилось… жить не хочу. Он жалеет меня. Смешной такой — наряжать меня вздумал. И в больницу — цветы, цветы. «Прости, говорит, Галя». А я простила. Мудрость жены — это мудрость прощать. Мне в больнице все говорили: где теперь лучше мужа найдешь? Везде одна и та же картина: живут без любви — надо жить, и живут. Вечной любви в семье не бывает. И ради детей надо, а, жить? Он все ж непьющий, зарплату приносит, а мужики теперь — это вооще! Тошнит — пойду. Рожать все же скоро… в третий раз зачем-то рожать? (Опираясь о стенку, идет к двери.)
В дверях борьба: К л а н я держит оборону, не пуская рвущегося в комнату И л ь ю.
Ты здесь, здесь! К ней поехал — я видела! Ты этот месяц с нею здесь жил! Зачем ты мне клялся, как дуре, в больнице? Не верила — клялся… клялся зачем?!
И л ь я. Дети там — ты иди. Иди потихоньку.
Г а л и н а. Ты догонишь, да? Ты за вещами? Делай как хочешь — мне все равно. С нею живи или с другою — мне давно уже всё все равно. Ой, пойду — тошнит… тошнит вот от жизни! (Уходит.)
К л а н я (Илье). Вон отцеда! Убью!
Илья, вытолкав Кланю, с силой захлопнул дверь. Молчат.
И л ь я. В черном ты. Хоронили сегодня?
В е р а. Да.
И л ь я. Акопян уже арестован?
В е р а. Да.
И л ь я. И судить дельфина не будут?
В е р а. Да.
И л ь я. И ковер продала? А-а, дельфин-то без денег! Да, ты на похороны все продала. Ты надежна, как вечность. Вечность не виделись!
В е р а. Ты здоров?
И л ь я. С Галей плохо — месяц в больнице. Даже там пыталась… не хочет вот жить. Детей забрать — это Галку в петлю, а бросить детей… выхода нет. Нету выхода, нету, мой милый. Прокляни меня, милый!
В е р а. За что?
И л ь я. Всю жизнь хотел добра, а принес лишь зло. А нянчился — совесть, гордился — совесть. Всю жизнь упражнялся, смех, добродетели, а под старость понял: добродетель — прикладное искусство, смотря к чему приложена. А верил — я честный. Хотя бы безвредный! А вчера прочитал в одной детской книжке: «Насекомые бывают вредные и полезные». А безвредных на свете нет.
К л а н я (рванув дверь). Отдохнул за отпуск для новых обманов?!
И л ь я (захлопнув дверь). Да, отдохнул! Всех обманул. Помнишь, на рельсах с тобой встретились? За деньгами ездил — халтурку сварганил. Полжизни размазывал майонез по забору, а верил — это временно. Жил с кем-то — временно. Вся жизнь — временно. А однажды наступает старость без иллюзий — вот наши настоящие жены. А вот мы в своей сути — мужики-болтуны: поболтали, потускли. Зарплата, дети. У нас дети одиноки и жизнь как спросонья. А надежда у сонных на великую любовь. Вот придет она — бац: расшевелит сонных, взбодрит безвредных, и засияет бездарная жизнь! А придет любовь — пошлем на крест женщину, а сами обратно в родной майонез. В майонезе протухли.
В е р а. Совсем не рисуешь?
И л ь я. Тебя рисую. Глаза закрою — ты стоишь. Говорю с тобою все дни и ночи. Я люблю тебя, Вера, уже навсегда. До смерти. После смерти. И вечности мало, а кто-то подойдет к картине и поймет…
К л а н я (врывается). Уходи, пес поганый! Убью! (Замахивается на Илью. Вдруг обнимает его, заплакав и в страхе глядя ему в лицо.) Ты чё ж… больной? Ты же стал неживой!
Илья, обняв, целует Кланю — ее глаза, волосы, руки. Быстро уходит. И Кланя, плача, уходит за ним. В дверях, наблюдая за этой сценой, стоит старик с корзиной. Это Р у в и м ч и к.
Р у в и м ч и к. Двери настежь, а? Не ждали Рувимчика? (Присаживается у стола. Молчит. Ждет.)
Вера сидит, окаменев и отсутствуя и не видя сейчас никого. Рувимчик, не выдержав, начинает с повышенным интересом изучать надкушенный батон.
Теперь я понимаю вашу задумчивость — с такого питания не умрешь, но к мужчине не потянет. Моя дочь Лора с питания имела развод. (Не умолкая ни на секунду, накрывает на стол, извлекая из корзины оранжевую скатерть, вазу с персиками, пирожки, салаты с фигурными вырезками. Все очень красиво. Это честь мастера — уже не стол: искусство стола.) Лора умная — глотает книги. «Лора, говорю, не будь дура: мужчина не собака — кость не любит. Или ты питаешься, или ты разводишься!» Вы знаете, кто теперь новый повар в санаторий? Свиновод! Он берет немного хороших продуктов и делает много помоев. У вас были неприятности из-за меня. Вы совсем русская?
В е р а. Совсем.
Р у в и м ч и к. Вы копия воды моя дочь Рейзл! Я имею фотографию. (Достает завернутый в несколько бумаг крохотный плохонький потертый снимок.) Это Соня… Ицик… сзади паровоз. Этот красивый папа с коляской был я, а в коляске, смотрите, Рейзл. Она смеялась — копия вы.
В е р а. Они живы?
Р у в и м ч и к (качает головой — нет). Я начал ремонт за два дня до войны и придумал им ехать в Белоруссию к деду. Сначала гетто, потом… Потом я женился два раз. Ничего не бывает потом! (Молчит.) Я такой храбрый, что не придумаю повод начать. Начну с передовых успехов колхозов. Вы видели в санаторий такие (показывает на крупные нарядные персики в вазе) персики и сказали: «Это с рынка». Персик умный, как Лора! Он думает — на колхозной земле я буду расти вот. (Достает из корзины маленький, зеленый подгнивший персик.) А у частника — вот (тычет в крупный персик). Вы так думаете — персик не думает. Думает Акопян! Партия таких — крупных — персиков прямо с базы идет на базар, а гнилье — больным детям. Я могу сказать так же за остальные фрукты. Отборные дорогие фрукты с базара — это бывший дешевый магазин. Вы думаете, я пришел дать показания? Да! (Кладет перед Верой карандаш и бумагу.) Я, Рувимчик М. Н., являюсь соучастник Акопян. Я давал Акопяну в день рубль с каждого ребенка. Я слышу вопрос — зачем? Я брал! Вы видели, какой продукт я брал для санаторий? Акопян заведует не овощи — жизнь: вам надо продукты или блат в институт? Блат на жизнь! У ребенка нет сил! После операции ребенок съест ложку — я обязан вместить в нее отборный продукт: в питании вся аптека! Вы спрашиваете, что я имел? Вот! (Показывает шиш.) Я не скажу вам такую пошлость, что Рувимчик никогда не имел. В ресторане я имел. М-м… мало. Вы смеетесь — он дурак? Хуже — птица. Знаете басню об вороне, которая за доброе слово отдала свой сыр? Эта ворона был я. Все ломились в ресторан: «Рувимчик, ах!» Чтобы быть «ах», надо ложить в котел, а не мимо. Я ложил! После Сони я имел две жены — обои говорили, как одна: «Ты принес?» Я принес Соне одну драную простынь и две руки — так (протягивает руки кому-то навстречу). Она любила меня так сильно, будто я самый красивый в мире. Дурочка, а? Соня ребенок! Но я был самый счастливый два раза — до войны и в санаторий. Дети любят, как Соня: можно дать им персик, не дать — дети любят бесплатно. Я устал жить, и я вам скажу — человек умирает не от старости. Он устал быть нужны за так. (Шелестит пальцами как деньгами.)
