Людмила Разумовская – Пьесы молодых драматургов (страница 115)

В л а д и м и р. Что — перемерить?

Федор и Елизавета, не обращая ни на кого внимания, стоят друг против друга.

Ф е д о р. А ты что, помогала мне мешки в амбар заносить? У меня хоть раз была с комбикормом недостача, была?

Е л и з а в е т а. Так ты уж все науки прошел по этому делу. Как же, поймаешь тебя! Но люди-то все знают, не скроешь. И сыночка такого же вырастил. (Владимиру.) Вот про это и надо написать: батька день и ночь комбикорм ворует, а сыночек его…

Ф е д о р (перебивает). А ты об своей, об своей доченьке расскажи, как она… Не успела школу закончить…

Е л и з а в е т а. Ас кем, с кем она, не с твоим ли кобелем?

Ф е д о р. Ты парня с девкой не равняй. Парень парнем, а девка — совсем другое. Что ж остальные-то никто не забрюхатели, твоя одна?

Е л и з а в е т а. А от кого, от кого забрюхатела-то? Кто ей речи-то сладкие пел, кто вокруг змеем-то увивался?

Ф е д о р. А мало ли чего он скажет? Что ж, по-твоему, если парень складно напел, так девка должна и ручки кверху?

В л а д и м и р. Зачем вы так о женщинах?

Ф е д о р. А как еще, если она в школе сберечь себя не сумела? А наш дурак в город из-за этого убежал и десятилетку не закончил. Каких-то два-три месяца осталось.

Е л и з а в е т а. «Убежал»! Сами же его туда и сплавили, чтоб концы в воду.

Ф е д о р. Кто сплавил? Кто сплавил? Что мы, нехристи какие, родному сыну не дать школу закончить?

Е л и з а в е т а. Беда какая! Он-то год да и в вечернем закончит, а Любке теперь всю жизнь…

Ф е д о р. Да ты чего, лучше не могла придумать? «Сплавили»… Да у нас вон и письмо от него лежит. Если, дескать, приедете за мной, то совсем убегу. На БАМ или еще куда подальше. И сестра моя, Верка, у которой он остановился, приписку сделала, чтоб не трогали его, не в себе, дескать, парень. «Сплавили»…

Д е д (вдруг ударился в воспоминания). А вот еще случай был, когда с Семеновым-то…

Ф е д о р. Погоди, батька, тут вон рядом хуже Семенова. (Елизавете.) Может, скажешь, я специально и подучил, чтоб он Любку твою…

Е л и з а в е т а. А что, с вас сдеется!

Ф е д о р (задохнулся). Ну… (Владимиру.) Вот, вот про кого писать-то надо! Пока такие…

Е л и з а в е т а. Какие? Ну какие?

Ф е д о р. А вот такие!

Е л и з а в е т а. От такого и слышу! (Владимиру.) Вот про это и надо написать! И комбикорм помянуть, и сотки лишние, и как он сыночка своего выучил.

В л а д и м и р. Простите…

Ф е д о р. Ну, Лизка!

Б а б к а. Федор! Ты зачем с бабой ругаешься? Ты кто, мужик аль кто? Если надо, натрави на нее свою Катерину, и пускай они хоть волосья друг дружке повыдирают, а сам зачем путаешься?

Е л и з а в е т а (Владимиру). Вот, вот еще с кого началось-то! Слышали, как учит, чтоб до драки, значит? Они этого воспитали, а тот — того кобеля. (Вдруг заплакала.) А девчонка теперь… не успела и на свет божий наглядеться, а уж вся жизнь переломанная. Куда она теперь? Кому она? А ведь не щенок какой, кровинка родная, сколько ночей-то не поспишь, пока ее выходишь?

Ф е д о р. А мой, значит, щенок? Мы, значит, своего не выхаживали? А если он теперь правда убежит куда подальше да сгинет, каково нам будет, каково?

Е л и з а в е т а (вытирая слезы). Как же, сгинет такой, жди. А вот Любке-то теперь… (Владимиру.) Вот вы бы взяли да и написали про это в газете. Как ихняя родовина всю деревню в ужасе держит. Вся деревня от них в ужасе плачет.

Ф е д о р. Кто держит? Кто плачет? Вас подержишь, как же! Таких подержишь, так и сам без рог останешься! Такие сами кого хочешь подержут. Плачут они…

Е л и з а в е т а (Владимиру). А вот пойдемте к нам, пойдемте. Любка вам сама расскажет все, как было, как на духу расскажет. Пойдемте, раз тут моим словам нету веры.

Ф е д о р. Ага, она расскажет! Ты уж ее, наверно, как по учебникам научила, что да как говорить. Она расскажет!

Е л и з а в е т а (тянет Владимира из избы). А вот пойдемте, пойдемте, уж ребенок-то не сбрешет.

В л а д и м и р (сопротивляется). Но ведь это молодежная тема, а я в сельхозотделе.

Е л и з а в е т а. Так она же вам все расскажет, вам только записать да напечатать. Чтоб ихняя родовина хоть раз в жизни покраснела.

Б а б к а. Федор, ты зачем ругаешься? А как правда пропечатают? У ней ведь брат в сельсовете сидит, ему что, он там все может пропечатать.

Ф е д о р. А чего же мне, молчать? Так если б я молчал, они б давно меня с потрохами съели.

Е л и з а в е т а (снова тянет из избы Владимира, но говорит больше для Федора, как бы маня его за собой). Она вам под честное слово все расскажет, мы про них так напишем…

В л а д и м и р. Но ведь мы так и не взяли материал?!

Б а б к а. Вот видишь, Федор, ты с ней ругаешься, а она привела из городу, и какой-то матерьял с нас сыскивают.

Ф е д о р. Я ей покажу — матерьял! Я ей такой матерьял со стариков стребую — век сама голая ходить будет!

Е л и з а в е т а (Владимиру, но все так же больше для Федора). Пойдемте, пойдемте, мы про них такое напишем, что во сне заикаются.

Ф е д о р. Тогда и я пойду. Пусть при мне говорит, при мне. А то твой ребенок такого наплетет в газету, что потом и в тюрьму не примут. При мне пусть, при мне, я законы знаю.

Елизавета выводит наконец Владимира. Федор выходит за ними.

В л а д и м и р (на секунду появляясь в дверях — видимо, дальше его не пускают). До свидания!

Б а б к а (сурово). Бог простит.

Владимир исчезает, какое-то время еще слышны крики со двора, потом все умолкает.

Б а б к а (подходит к деду, уснувшему еще в начале ссоры). Василий, а Василий!

Д е д. А? Чего?

Б а б к а. Ты бы лег на кровать-то.

Д е д. Заснул, что ль? А и приснилось-то, будто я на собрании колхозном, еще при старом председателе.

Б а б к а. Дак тут хуже всякого собрания было.

Д е д. Ушли, что ль, неугомоны-то?

Б а б к а. Ушли, ушли. Может, тебе чаю согреть с брусникой? У нас ведь брусника еще осталась.

Д е д. А случай-то я им так и не рассказал. Это как я к Семенову под расстрел-то попал.

Б а б к а. До Семенова им, как же! Ведь это я как в воду глядела, когда сказала, что они из-за Кольки пришли. Какое же им старинное, чего им с него? У них свое на уме. Я тоже медалю свою хотела показать, за труд-то которая, а потом, думаю, засмеют. Уж бог с ней, да с медалей. Огород не отобрали — и то ладно.

Д е д. А больше-то ничего не стребовали?

Б а б к а. Кричал опять тот-то, молодой, про матерьял, а Федор-то им и показал. Это ладно, бог надоумил за ним послать, а то ведь без него-то чего бы с нами сделали.

Д е д. А она счас в сельсовет да и снова брату пожалится. А тот и снова пришлет какого-нибудь отписывать.

Б а б к а. Дак а как же не прислать? Еще как пришлет-то. Такого пришлет, что не только огород, а и самих-то в живых не оставит.

Д е д. А чего же делать будем? Пришлет, а мы и Федора не дозовемся.

Б а б к а. Вот и думаю, чего делать. Огород-то ладно, бог уж с ним, да с огородом, так они ведь еще и Федора-то, того и гляди, что засудят.

Д е д. Может, покаяться идти? Пусть уж забирают эти сотки, только б отступились от нас.

Б а б к а. Отступятся они, как же! Сотки, что ль, им эти нужны? Говорю же тебе: из-за Кольки все. Тут теперь, пока Федора не посадят и дом не отберут, не отступятся.

Д е д. Дом-то отбирать — нету такого закона.

Б а б к а. Тогда самих со свету сживут. Вот что, Василий, сбегаю-ка я к Григорию, к племяннику. Тот-то грамотный и в городе учился, он-то уж чего-нибудь да посоветует. А может, и бумагу какую выправит, а я счас минуткой и обернусь. А то ведь засудят они Федора, насовсем засудят.