Людмила Перова – Путь воина: Неофит (страница 4)

— Не говори так! — воскликнул Гордей. — Смотри там впереди, на горе, какое-то жилье. Надо пройти ещё совсем немного, там мы сможем обработать раны и отдохнуть. Обещаю, ты вернёшься в Белые Липы к своей Маженне.

Любомир покачал головой и опустился на влажную траву.

Пришлось Гордею остаток пути тащить Любомира на себе: выручило сильное молодое тело Гордея и сила духа выработанная военной дисциплиной у спецназовца Ильи за долгие годы на службе Родине.

С каждым шагом личность Илья всё больше растворялся в новом мире и новом теле, мозг Гордея и сознание Ильи объединились в едином волевом порыве выжить. Память, чувства, прошлая жизнь обоих как будь-то блекли, стирались с каждым новым шагом, а эти шаги требовали титанических усилий.

Наконец, под вечер, они добрались к хутору, вблизи он оказался совершенно не таким, как ожидал Гордей. Здесь давно хозяйничала разруха и запустение, из четырёх домов три были брошены, достаточно давно, что бы крыши провалились, а вместо дверей зияли дыры. Вокруг домов густо выросла крапива и лебеда, по стенам ползли плети дикого винограда и хмеля. Но в одном доме, центральном и самом большом, теплился очаг, струился над крышей дымок и в окнах мерцали золотистые отблески огня свечей. А ещё из окон жилого дома доносилось женское пение. Нежный тоненький голосок, пел что-то печальное про несчастную любовь.

Гордей встряхнул Любомира, тот едва смог открыть глаза, щёки Любомира теперь горели, а кожа стала горячей и сухой, юношу била крупная дрожь. Лихорадка! Любомиру срочно нужна помощь, догадался Гордей, иначе разговоры друга про смерть могут стать реальностью.

Гордей взобрался на широкое крыльцо жилого дома, без стука распахнул дверь. Ввалился за порог.

Внутри было просторно, на помосте из деревянных досок, на плетёных из тростника коврах, сидели две девушки: одна — совсем ребёнок, она крутила большое колесо прялки скручивая белую шерстяную нить и пела, другая — девица в самом соку, лет двадцати пяти, она склонилась над очагом и что-то готовила в подвешенном на потолочном крюке казане. Пахло мясом и у Гордея сразу свело желудок от голода. Утром, перед боем, они с Любомиром успели только скудно позавтракать ячменными лепёшками прежде чем их бросили рыть траншеи вокруг лагеря.

Сначала обитатели горной обители не заметили грязного и тощего юношу с бесчувственным другом на плече левой руки и сломанным копьём в правой. Но потом пение внезапно оборвалось, женщины подняли глаза, вскрикнули:

— Матушка! — молодая бросилась в объятия старшей.

Мелькнул цветастый подол синего, с вышитыми красной нитью маками, платья. Чёрные волосы перехваченные по лбу узорной лентой всколыхнулись и заструившись по обнаженным плечам младшей.

Обе женщины были напуганы до смерти, они прижались друг к другу и молча таращили глаза на Гордея. Страшен был его вид, грязные разводы на лице, кровавые пятна на порванной одежде, всклоченные, как пакля, волосы, в которых запутались репяхи. Гордей выглядел упырём восставшим из могилы. Особого сходства с кровососом добавляло, то, что пришел он не один, а с телом какого-то человека.

— Дай нам еды! — потребовал Гордей, выхватывая из ножен на поясе меч.

В горле его пересохло и клокотало, от-того звучал он, как если бы кричал ворон.

— Тихо тут! — предупредил он мать и дочь, отпустил тело Любомира, а сам направился к аппетитно булькавшему в котелке вареву.

Вот только что бы добраться до вожделенной еды, надо было взобраться на досщатый настил, возведённый над земляным полом дома. Аромат так манил, что сознание Гордея помутилось. Сделав несколько шагов вперёд он сам завалился на спину, упав рядом с Любомиром. От голода и усталости Гордей потерял сознание.

Глава 3

Гордей и Любомир поселились в одном из пустующих домов. Соломенная крыша была относительно цела, она почти не пропускала дождь, а и над входом игриво скрестили головы два резных конька.

Две женщины, живущих по соседству, оказались родственницами: старшую звали Ариной, а младшую, её дочь, — Софийкой. Обе женщины были южанками, обе невысокого роста с длинными и пушистыми волосами цвета воронового крыла, с круглыми, немного навыкате, глазами, маленькими ступнями и ладонями, но сочными женственными формами. Если бы Гордей не знал, что Арина мать Софийки, то мог бы поклясться богами, что они сёстры.

Софийка вышла из дома, в руках у неё был поднос накрытый рушником. Под расшитой крестом материей спрятались румяные пироги с визигой и глиняные плошки, в которых дымилась полбяная каша. Девушка направилась к дому с коньками на крыше, на поправленном недавно крыльце сидел, греясь в лучах позднего августовского солнца, Любомир.

Подходя к крыльцу Софийка обернулась, за околицей хутора раздавались крики и понукания — это неугомонный Гордей объезжал норовливого молодого конька.

Конёк прибился к хутору около недели назад, сначала он дичился людей, но голод и любопытство взяли верх над осторожностью. Когда, дня через четыре, Гордею удалось поймать сильную шею жеребца верёвочной петлёй, юноша увидел следы жестокой доли постигшей зверя — на золотисто-рыжем крупе конька белели шрамы от шипованной плети.

С того дня они, человек и конь, почти не расставались: с песней жаворонка Гордей поднимался с соломенного ложа и шёл проверить Огонька (такое имя он дал жеребцу не только за цвет шерсти, но и за непокорный характер). С утра и до обеда они гоняли по окрестным полям и лугам, ходили на водопой к реке, привозя к обеду то подстреленную в поле куропатку, то пойманную на мелководье рыбину.

Софийка почувствовала тонкий укол ревности. Вот бы ей уметь оборачиваться кобылицей!

— Извините, что запоздала. — учтиво пропела девушка.

— Угу. — отстранённо кивнул Любомир.

Когда Софийка поставила поднос на крыльцо и сняла рушник Любомир даже не взглянул на еду.

— Что-то не так? — удивилась девушка.

— Да всё не так. — буркнул Любомир. — И каша эта, как же она надоела!

— Но вы же поправляетесь! — возразила Софийка. — Матушка говорит, что надо кушать много каши, что бы набраться сил. Гордей вот, съедает всё под чистую и никогда не отказывается от добавки.

— Уже два с половиной месяца прошло. — Любомир потёр раненую ногу и спросил. — А где он, Гордей? Отчего не пришёл на обед?

Софийка пожала плечами и мечтательно улыбнулась:

— Опять куда-то ускакал. Вы же его знаете. Он так любит коней.

— Дело не в любви. — поджал губы Любомир. — Гордей просто укрощает коня, будет ездить на нём пока не загонит.

Его красивое лицо сделалось капризным. Софийка внимательно посмотрела на Любомира: статный, грудь широкая, пшеничные усы красиво обрамляют кайму верхней, похожей на изгиб лука губы, глаза светлые и в мягких послушных кудрях мелькает золотая искра. Совсем не то, что Гордей. Того, сколько не чеши, всё будь-то вороны на голове гнездо свили и взгляд зелёных глаз такой горячий, злой, как у волка.

— Он всегда был таким и с людьми и с животными. — вздохнул Любомир.

Софийка поднялась, отряхнула подол вышитого маками платья, поглядела в сторону околицы.

— А мне как раз такие мужчины и нравятся!

Любомир молча поднялся вошёл в сени, присел на кучу соломы. Он старался не смотреть на Софийку, не думать о её задевающих сердце словах.

Вздохнул:

— Как же я скучаю по дому, но сначала нужно поправиться.

Софийка достала из-за пазухи маленький стеклянный флакон, внутри маслянисто поблёскивала густая и тёмная жижа.

— Матушка приготовила новую мазь — присела возле, откинула полу длинной рубахи Любомира, сняла повязку. — Рана ещё не полностью затянулась, вам ещё рано напрягаться.

— Я уже могу ходить, мы не можем оставаться здесь вечно. — возразил Любомир.

Тонкими пальчиками Софийка выдернула пробковую затычку, в воздухе разлился густой хвойный аромат.

— Мы с матушкой рады вам! Понимаете, мы тут совсем одни, оставайтесь пока не поправитесь.

— Но воины Зимовита могут найти нас даже тут.

— Бросьте! — рассмеялась Софийка. — Вряд ли кому-то вы нужны!

Она тут же прикрыла рот рукой, смутилась, потупила глаза:

— Простите, я совсем не это хотела сказать!

— "Вряд ли кому-то нужны" — повторил за девушкой Любомир. — Это верно.

Он хотел взять флакон с мазью из рук Софийки, но та учтиво попросила:

— Позвольте мне. — Софийка принялась лечить Любомира.

Тот продолжал вспоминать о прошлом:

— Уходя мы думали, что легко покроем себя славой, станем дружинниками князя. Дурацкая мечта! Ай!

— Больно?! Потерпите немного.

Девушка нанесла мазь на подживающую рану на бедре Любомира, легонька провела по бледной коже и, склонившись ниже, ласково подула.

Глаза Любомира сверкнули, он перехватил запястье Софийки, потянул на себя, увлекая на солому. Опрокинул на спину и навалился всем телом. Софийка почувствовала, как её обдало жаром. Разгоряченное желанием тело Любомира пахло хмелем и потом. Она сдавленно пискнула, как мышонок, и крепко зажмурилась, не в силах противостоять натиску парня. Пшеничные усы почти приятно щекотали, когда Любомир начал страстно целовать тонкую белую шею девушки. Его рука уже скользнула ей под юбку, когда с наружи, со двора, донеслось ржание Огонька. Это, должно быть, Гордей вернулся к обеду.

Любомир отвлёкся от девушки, обернулся на звуки и Софийка смогла воспользоваться шансом. Рыбкой она выскользнула из объятий Любомира и поспешила прочь из дома.