Людмила Марущак – Дом из эха (страница 15)

Я больше не могла отделить свои чувства от чужих.Свою память – от ложной.Свою боль – от навязанной. И впервые за всё время я по-настоящему испугалась не дома.

А себя.

«Скажи мне, Анна, каким ты чувствуешь этот звук?», и это «чувствуешь» показалось мне странным, но я всё равно попыталась сосредоточиться, однако звук вдруг начал растягиваться, расплываться, становиться тёплым, как солнечное пятно на подоконнике, а потом – густым, словно запах печёных яблок, тех самых, которые Эва чистила ножом с зелёной ручкой, и я почти увидела её руки, увидела свет в кухне, увидела тени, которые падали под ноги, но понимала, что это не воспоминание, а подмена, аккуратно, ловко вставленная в мою голову, как фальшивая запись на чистую ленту; и когда Марк повторил вопрос, я уже чувствовала не звук, а целую волну запаха – тёплый, плотный, тягучий, наполняющий меня таким странным, липким счастьем, которого я точно не должна была чувствовать.

Я сказала это вслух – что звук пахнет яблоками, и в тот момент Марк резко повернул голову, словно хотел рассмотреть моё лицо в другом освещении, словно подозревал, что черты у меня тоже начали смещаться, и я увидела, как он медленно моргает, пытаясь скрыть растущую тревогу, хотя он старался быть осторожным – слишком осторожным, чтобы это не выглядело тревогой. Он отключил колонку и сказал, что никакого запаха не было, что звук чистый, стерильный, лабораторный, созданный для тестирования восприятия, и я почувствовала, как под кожей что-то дрогнуло, будто дом отступил на шаг, но не ушёл, а лишь сменил тон, и в этом дрожании было такое странное, болезненное удовольствие, словно мне позволили прикоснуться к чужой памяти, сделать её своей, и я неожиданно вслух произнесла фразу, которую, как уверенно сказал Марк, он не задавал: «Да, яблоки были сладкими, но слишком мягкими, они пахли летом, и Эва добавляла в них корицу», – и когда я сказала «корица», мне стало холодно, как бывает, когда понимаешь, что произнёс чужие слова, чужой голосом, чужую мысль, и Марк тихо спросил, кто такая Эва, хотя он прекрасно знал, кто она, но, кажется, хотел проверить, не изменился ли и этот факт вместе со мной.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова не пришли, потому что в этот момент дом вмешался так резко и так безжалостно, будто потянул меня за внутреннюю нить, и звук в колонке, который был отключён, вдруг снова возник – но на этот раз он был не звуком, а чем-то густым, почти осязаемым, как туман, который прокатывается по полу и касается щиколоток, и в нём было что-то металлическое, похожее на вкус крови, и запах яблок исчез, растворился, как будто его вырезали ножом, а вместо него пришла острая боль – не физическая, а эмоциональная, такая резкая и хрупкая, что я едва не потеряла ориентацию в комнате.

Марк в этот момент что-то сказал – кажется, он звал меня, но голос его звучал слишком далеко, словно мы были разделены толстой стеклянной перегородкой, и я вдруг услышала свой собственный ответ на его несуществующий вопрос – услышала, как говорю: «нет, Ева не была там, ты путаешь», хотя он ничего об этом не спрашивал, и его лицо побледнело так аккуратно, будто и оно было подменено, и я поняла, что начинаю отвечать не на его слова, а на слова дома, на его невысказанные вопросы, на его скрытые инструкции.

И тогда Марк тихо, почти неслышно, произнёс: «Анна, ты слышишь то, чего нет», но эти слова были не обвинением, не предупреждением – они были констатацией, уставшей, беспомощной, но честной, и в этот момент мне стало страшно, потому что впервые я испугалась не дома, не лент, не памяти, а самой себя, той, которая уже не различает, где её мысль, а где мысль, вложенная в неё чужой, тихой, мягкой, но настойчивой силой.

В этот момент дом будто наклонился ближе,и я ясно почувствовала:он утяжеляет воздух,чтобы мне было труднее дышать правильно,чтобы каждое воспоминание звучало так, как нужно ему,чтобы я перестала быть Анной,и стала – его.

Он нахмурился, его дыхание стало тяжелее, и он повторил вопрос – что именно я слышала, какой звук, какой тон – но я уже не могла различить звук как звук, потому что тон расплавился в запах, запах стал воспоминанием, а воспоминание оказалось наполнено такой острой, яркой болью, что я не удержала дрожи. Дом будто поднес ко мне чужую, слишком горячую эмоцию и заставил принять её как свою, и я пыталась объяснить Марку, но слова не складывались, они выпадали изо рта, как камешки, слишком тяжёлые, чтобы стать предложением.

Он осторожно положил руку на прибор, отключая звук, и в комнате воцарилась такая глубокая пауза, что я почувствовала: дом слушает. Не наши слова – а тишину между ними. Тишина стала тяжёлой, почти физической, плотной, как влажный воздух перед грозой. Марк что-то сказал – возможно, моё имя, возможно, вопрос – но я услышала не его, а как будто тихий двойной шорох за его спиной, и когда я посмотрела в ту сторону, я увидела, как в воздухе дрогнула пелена света, словно кто-то прошёл мимо – мелькнула тень, лёгкая, как движение волос, и я поднялась слишком резко.

– Там кто-то был, – сказала я слишком уверенно, хотя умом понимала, что этого не могло быть, что коридор пустой, что мы здесь одни. Но Марк обернулся, посмотрел в ту же сторону, и в его лице было непонимание – только пустота, комната, пыль и неподвижный воздух.

Но в этот момент половая доска у стены дрогнула, лёгко, почти незаметно, как если бы невидимая ступня перенесла вес с пятки на носок, и я увидела это движение всем телом – оно не было зрительным, оно было чувственным, вибрационным, как если бы дом шевельнул кожей под ковром.

– Никого? – спросила я, но мой голос сорвался, стал тонким, не похожим на мой собственный. Марк подошёл ближе к стене, коснулся доски ладонью – и ничего не произошло. Ни вибрации, ни звука, ни тени. Только холод дерева.

Но когда он повернулся ко мне, за его плечом на секунду мелькнул силуэт – маленький, хрупкий, будто из воздуха, будто из пыли под светом – и я поняла: это не Ева. Это было что-то другое. То, что дом мне навязывал. То, что хотело стать памятью. Я моргнула – и силуэт исчез.

А Марк сказал тихо:

– Анна… вы ответили сейчас на вопрос, который я не задавал.

Он смотрел на меня с вниманием, которое раньше казалось просто профессиональным интересом, а теперь было больше похоже на настороженность человека, который боится спугнуть нечто невидимое, сидящее прямо у него за плечом, и я то ли почувствовала эту осторожность, то ли дом подсказал её, потому что в груди появилось лёгкое шипящее напряжение, как будто воздух вокруг меня стал плотнее и начал давить на кожу изнутри.

– Ты бледная, – сказал он наконец, чуть наклонившись, и в его голосе было что-то, чего я раньше не слышала, может быть, излишняя мягкость, не свойственная Марку, и мне показалось, что он не столько говорит со мной, сколько пытается услышать, что я скажу не словами, а теми паузами, что возникнут между ними, и именно эти паузы были важнее всего.

– Я просто… вспомнила кое-что, – ответила я слишком быстро, чувствуя, как под языком растекается странный привкус металла, будто я ненароком прикусила время, и оно дало мне вкус своего края, и от этого края пошла холодная дрожь вдоль позвоночника.

– Что именно? – спросил Марк, но его голос на секунду раздвоился, и я услышала два вопроса сразу: один сказал мужчина, стоящий передо мной, а второй сказал дом, только глубже, медленнее, почти ласково, и я не сразу поняла, кому именно должна отвечать.

– Яблоки, – сказала я, и с этим словом что-то изменилось в воздухе, потому что запах яблок снова возник рядом, слишком насыщенный, слишком правильный, словно вырезанный из чужой памяти и вложенный в мою, и Марк сдвинул брови, потому что он не чувствовал ничего, кроме сырости старого дерева, и его удивлённый взгляд впился в меня, как если бы я сказала что-то невозможное. Он протянул руку к столу, взял маленький динамик, подключённый к одному из его приборов, включил тихий чистый тон – ровный, без примесей, идеальный контрольный звук, которым проверяют реакцию микрофонов, но динамик едва начал вибрировать, и в этот момент звук исказился, расплылся, стал мягким, почти бархатным, и то, что должно было быть нейтральной частотой, превратилось в запах – сладко-кислый, зелёный, слишком живой, как если бы звук сам стал фруктом, и я резко вдохнула, потому что почувствовала его под кожей, а Марк – нет, он смотрел на динамик, на меня, на прибор, и лицо его впервые приобрело выражение настоящего страха.

– Анна, – произнёс он медленно, почти растягивая каждую букву, – что ты сейчас почувствовала?

Я хотела сказать “ничего”, но дом шагнул ближе, не физически, а какой-то своей внутренней сутью, как если бы стены слегка наклонились ко мне, и воздух стал тянуться к коже, и я услышала собственный голос, только не произнесённый, а подуманный – мягкое “яблоко”, и этот голос вплёлся в мою мысль так естественно, будто это я сама себе отвечаю, хотя я точно знала, что мысль не моя.

– Ты чувствуешь запах? – спросил Марк.

– Да, – сказала я, и в эту секунду поняла, что дом радуется моему ответу. Он не просто вмешивался.Он учился говорить через меня.

Марк приблизился, пытаясь всмотреться в моё лицо, как если бы хотел поймать тень, пробегающую по зрачку, и возможно, он действительно что-то увидел, потому что шагнул обратно, как от слишком яркого света, хотя вокруг было тускло и спокойно, но его дыхание сбилось, а руки дрогнули, и он прошептал: