Людмила Марущак – Дом из эха (страница 14)

– Это не моё, – сказала я наконец. – Я этого не делала.

Марк молчал слишком долго. Он смотрел на схему так, будто не на неё, а на меня, но через бумагу, пытаясь понять, когда именно я перестала быть той, которой он меня знал. И в эту паузу, затянувшуюся на несколько секунд, я впервые услышала собственные мысли так ясно, будто они были вынесены наружу и сейчас звучали где-то рядом, тихо и почти нежно: Ты не обязана помнить правду, Анна. Я могу дать тебе новую.

Эти слова не были моими.Я почувствовала, как по позвоночнику прошёл холод, и этот холод был не в теле, а глубже – в самой основе восприятия, там, где обычно хранится то, что мы называем «я».

– Дом вмешивается, – сказала я и сама удивилась тому, как спокойно прозвучали эти слова. – Не только в звук… он трогает память. Он… он пытается…

Я не нашла продолжения, потому что в этот момент где-то в коридоре медленно, с долгой, ленивой тягучестью, словно дерево вытягивало суставы после долгого сна, послышался звук шагов, но это были не шаги человека, а что-то другое, чуть более тяжёлое, чем пыль, но мягче, чем реальный вес; звук был настолько ровным и спокойным, как если бы время само сделало шаг, переступив из одного состояния в другое. Марк резко повернулся, но я заметила, что он не идёт проверять источник звука – он ждёт. Ждёт, что скажу я. Ждёт, как будто знает, что первый ответ должен исходить от меня, не потому что я слышу лучше, а потому что дом выбрал меня первой.

И в этот момент я почувствовала не просто страх, а другое, более тяжёлое, более глубокое чувство, которого не помнила за собой и которое не могла связать ни с одним реальным воспоминанием, и это чувство легло во мне так уверенно, будто всегда принадлежало мне:

вина перед Евой.

Но эта вина была не той, которую я помнила.

Она была чище, ровнее, холоднее, словно её кто-то вырезал заново, отшлифовал, придал форму, сделал её идеальной, как будто дом подарил мне новую эмоцию, похожую на старую, но более яркую, чем жизнь. И от этой идеальной боли мне стало по-настоящему страшно.Не потому, что я чувствовала её,а потому, что я не была уверена, что когда-то чувствовала её так.

– Ты ничего не чувствуешь? – спросила я, медленно, осторожно, словно боялась услышать ответ. – Нет, – сказал он спокойно, но его взгляд был внимательным, слишком внимательным, и я почувствовала изнутри какую-то дрожь, не телесную, а мыслительную, будто дом, почувствовав, что я начала сомневаться, тихо, почти ласково, усилил давление, как если бы хотел вернуть меня в ту ложную эмоцию, подменить мою реальность своей.

В комнате что-то едва слышно скрипнуло, и звук разошёлся мягкой волной, словно прошёл по костям, и в ту же секунду я ощутила, как запах яблок снова возвращается, но уже с привкусом чего-то кислого, протухшего, как будто дом стал нетерпеливым и решил, что я должна чувствовать именно так, а не иначе.

Я прижала пальцы к вискам, потому что воздух перед глазами дрогнул, и на мгновение стены комнаты будто отступили назад, сделали шаг, как будто и они были живыми, и я не знала – это движение было реальным или только звуковым, потому что звук и пространство начали сливаться в одно, и я услышала, как шорох в углу принимает форму образа, образ начинает пахнуть, запах превращается в тень, тень – в чувство, и всё это смешивается в меня, как будто я стала чем-то жидким, податливым.

– Анна, – сказал Марк, подходя ближе, – ты бледная. Что ты слышишь?

Я хотела ответить «яблоки», но в этот момент запах исчез, будто кто-то дёрнул его, как скатерть со стола, и на его месте пришёл другой – запах крови, тонкий, металлический, еле ощутимый, но настолько правильный в своей пугающей чистоте, что я вспомнила, как когда-то порезала палец о тот самый нож с зелёной ручкой, но… но я не могла вспомнить, была ли в тот момент рядом Эва, или это тоже была подмена, тоже была переснятая запись моей памяти, переписанная домом под его собственный ритм.

– Я не знаю, что я слышу, – сказала я слишком честно, слишком открыто, и Марк нахмурился, потому что понял – я перестаю различать свои мысли от чужих.

Он посмотрел на листы передо мной – на карту дома, исписанную линиями, стрелками, странными пометками, которые я не помнила, что делала, и я заметила, что в нескольких местах почерк сменился, стал более ровным, более аккуратным, похожим на почерк Эвы, и этот факт пробрал меня сильнее любого голоса.

– Ты рисовала это ночью? – спросил он.

– Я… нет, – сказала я, и голос дрогнул, – я не помню, чтобы…

Марк медленно провёл пальцем по одной из линий.

– Это не твой стиль, – сказал он тихо.

И в этот момент дом ответил – не звуком, не движением, а резким, леденящим ощущением внутри моей памяти, словно кто-то вставил туда тонкую холодную нить, натянул её и заставил вибрировать. И вместе с этой вибрацией пришла эмоция – мягкая, печальная, как будто я всегда чувствовала вину за Еву, хотя… хотя я вдруг не могла вспомнить, за что именно, и было ли это чувство моим или подаренным.

Я впервые испугалась не дома.

Я испугалась своих мыслей – настолько перепутанных, что я уже не знала, где кончаюсь я и где начинается он.

На следующее утро Марк спустился с верхнего этажа тихо, так тихо, будто заранее знал, что любое резкое движение в этом доме может вызвать отклик, которого мы не хотим слышать. Он держал в руках небольшой динамик, похожий на игрушку, но я знала этот прибор: он издавал чистый, ровный тон, который должен был быть нейтральным, безопасным, почти стерильным, – таким, который не вызывает у человека ни эмоций, ни ассоциаций, ни воспоминаний. И именно это, наверное, было причиной того, что я уже знала: дом не позволит этому тону остаться чистым, потому что чистый звук – это территория, куда он ещё не проник.

– Я хочу проверить одну вещь, – сказал Марк, и, хотя его голос звучал спокойно, почти дружелюбно, в его взгляде было слишком много внимательности, как будто он опасался, что стоит мне упомянуть что-то неправильное, и реальность вокруг нас дрогнет, как старая плёнка. Он поставил динамик на стол, подключил к ноутбуку, и мне показалось, что дом стал слушать его движения, как животное, которое прислушивается к шагам охотника.

– Сядьте, – попросил он, и я подчинилась, хотя внутренне чувствовала тревогу, странное, липкое ощущение, будто дом тянет за тонкие нити внутри моей головы, выбирая, какую память мне показать следующей, какую эмоцию – подбросить как кость.

Марк включил звук.Это был обычный тон – высокий, ровный, нейтральный.Но едва он прошёл сквозь воздух, я почувствовала запах. Не просто запах – волна, плотная, сладкая, приторная, как цветочный сироп, пролитый на раскалённый подоконник. Я моргнула, вдохнула глубже, пытаясь понять, откуда он идёт, потому что такого запаха в доме быть не могло: это был запах лета, которое я прожила давным-давно, запах сада за школой, где мы с Евой прятались от дождя, запах первой жвачки с ароматом клубники, запах разогретого солнцем волос моей сестры, когда она обнимала меня.

Я услышала её смех.

Сквозь этот ровный, специально созданный звук – и её смех, живой, резкий, звонкий, как стеклянный шарик, упавший на деревянный пол.

Марк что-то говорил, но его голос был слишком далёким, будто утонул в том воспоминании, которое не могло вернуться, потому что в тот день, который вдруг всплыл так отчётливо, Ева была семилетней, беззаботной, счастливой – а я помнила её уже другой, взрослой, тревожной, закрытой

«Вы чувствуете что-то?» – спросил Марк, и его голос вернулся ко мне резким толчком, как удар по стеклу.

Я хотела ответить, но запах усилился.Он больше не был просто запахом.Он стал вкусом.Стал картинкой.Стал прикосновением горячей ладони к моей щеке.Стал обещанием, которое я никогда не давала.Стал виной, которая никогда не принадлежала мне.

И тогда я поняла: это не моя память.Это не моё детство.Это – чья-то история, навязанная мне.Дом подбрасывал её так мягко, так нежно, будто заботился обо мне, но внутри этой заботы была стальная рука

. «Анна?» – Марк подошёл ближе, и его движение было слишком резким, слишком плотным, и звук от его шага вдруг стал болью: реальной, острой, как будто кто-то изнутри нажал на нерв в затылке.

Я вздрогнула.Звук стал запахом.Запах – ударом.Удар – словом.Слово – криком. И я услышала этот крик не в комнате.Внутри.

«Ты должна была остаться со мной».

Голос принадлежал Еве.Но не той, что жила.Той, которую дом создавал прямо сейчас.

Я закрыла глаза, но это ничего не изменило – картинка не исчезла. Наоборот, стала ярче. Я увидела себя, маленькую, в той комнате, которой никогда не было в нашем доме. Сквозь закрытые двери пробивался свет, и я знала: за этими дверями стояла Ева, но не моя Ева, не реальная, а та, которую дом создаёт, как создатель создаёт персонажа – немного правды, немного лжи, и огромная доля того, что он хочет, чтобы я чувствовала. «Анна, открой глаза», – Марк говорил рядом, его голос был дрожащим, но он пытался быть спокойным. – «Это реакция. Просто реакция на звук». Но это был не звук.Это был приказ.Приказ дома.

Я открыла глаза.И увидела, что стены комнаты едва заметно колышутся, как если бы дышали вместе со мной, и воздух вибрировал, становясь плотнее, и мой собственный внутренний голос звучал уже не так, как прежде – он стал тише, мягче, податливее, словно дом подцепил его и потянул на себя, перестраивая под свой ритм.