Людмила Лазебная – Перо архангела (страница 11)

В Кронштадте Гринберги столкнулись с безжалостными реалиями сложного революционного времени. Шимон Моисеевич старался как мог поддерживать своих дочерей, убеждая их, что достаток и имущество – дело наживное. Главное, что они живы, у всех троих есть знания и прекрасные профессии, которые востребованы при любом режиме и не дадут умереть с голоду. Но неизвестно, чтобы произошло с этими людьми, если бы Анна не вышла замуж за большевика Константина Лазовского – человека воспитанного, образованного и с положением, полюбившего её всей душой с самого первого взгляда. После романтического знакомства и заключения брака Анна не только приняла фамилию мужа, но, на всякий случай, через дефис оставила и свою – девичью, решив тем самым сохранить для потомков память о родовых корнях.

Путь по железной дороге от Петрограда до Москвы и затем до Саратова был чрезвычайно трудным. Поезда, переполненные солдатами, мешочниками, разного рода попрошайками и ворами-карманниками, поначалу внушали ужас и отвращение. Однако умение выживать в любых обстоятельствах, глубоко сидевшее до поры до времени в каждом из представителей семейства Гринбергов, помогло не только справиться с этими проблемами, но даже извлечь полезный опыт. Стараясь не вступать в общение и тем более в конфликты с представителями большинства, доктор тем не менее смог обеспечить своих дочерей сидячими местами в поезде и даже кипятком.

– Далёко ли путь держитя? – спросила дородная баба с мешками и узлом из клетчатой шали, усевшись напротив Шимона Моисеевича.

– Что-что, простите? – переспросил доктор, правой рукой машинально дотронувшись до нагрудного кармана, в котором лежали документы и деньги, зашитые под подкладку.

– Далёко ль путь держитя? Гляжу, никак семейством кудый-то направлятися? – нагло и уверенно приставала баба, меж тем ловко и без излишнего стеснения рассовывая под сиденье свои мешки и отодвигая правой рукой ноги Милки.

– Милочка, детка, пересядь к окошку, – вежливо попросил Шимон Моисеевич младшую дочь, стараясь уберечь её от назойливого и беспардонного соседства.

– Ни отвичатя? Знать, брезгатя! – не унималась баба. – А у меня вот сын большевик. Скажу вот яму, как вы тута расселися да нос задирали – он вас всех к стенке поставит! Аха-ха! – загрохотала баба, демонстрируя беззубый рот, почувствовав удовольствие от реакции барышень на свою наглость.

– Что тут происходит? – громко и строго спросил Константин, своевременно подошедший сзади и обнаруживший нахрапистую бабу, занявшую его место. – А ну, быстро собрала свои мешки и геть отсюда! – сердито сказал он, правой рукой держась за кобуру револьвера.

– Ой, сынок, а чаво ж эти молчали-то? Хушь бы промычали, мол, мястоф нету! А то, как жа я таперча себе место найду, а?

– Твоё дело! Поспешишь – найдёшь.

Баба с размаху подоткнула подол широкой юбки между ног привычным движением правой руки, резко схватила из-под лавки свою поклажу и, виляя толстым задом, уверенно пошла по вагону, расталкивая на своём пути всех подряд.

– Вы бы, Шимон Моисеич, построже с такими. Они ведь почувствовали свою силу и лезут всем на головы, – спокойно посоветовал Константин, доставая из-за пазухи кожаной куртки увесистый шматок сала, замотанный в газету и изрядно присыпанный солью. – Вот, паёк получил, – сказал он, глядя на свою молодую жену и смущённо улыбаясь. Осторожно шагнув к столику, стараясь не задеть членов своей новой семьи, он бережно положил сало на столик вагона. Нежность, любовь и забота лёгкой искрой промелькнули на его изрядно уставшем мужественном лице.

– Да-да, голубчик, непременно! Вы совершенно правы! Но ведь это же человек!

– Какой такой человек, помилуйте! В народе говорят так: «Курица не птица, а баба не человек», – постарался пошутить Лазовский. Достав из кармана два леденца на палочке, он с обеих рук протянул их своей жене и её сестре.

– Ой, Костя, ты настоящий добытчик! – радостно, с гордостью воскликнула Анна, нежно улыбнувшись мужу и кокетливо поведя глазами. Она искренне и всем сердцем была влюблена в своего «Аполлона». Каждый раз, будучи на людях, она ловила себя на мысли, что ей улыбнулось счастье… Бог, вняв её молитвам, послал ангела-хранителя для её спасения в такое неспокойное время. Ну и пусть, что теперь не принято верить в ангелов! А она верит в своего ангела-мужа и безмерно любит его!

– Был бы добытчик, если бы к салу ещё и хлеба нашёл, но увы! Понимаю, что сало – пища не кошерная и абсолютно для вас неприемлемая, однако же за неимением другого провианта это тоже сойдёт. Можем обменять потом. – Константин, застегнув совсем ещё новую кожаную куртку, подаренную ему для солидности кронштадтскими товарищами-чекистами взамен его старого и неприглядного бушлата, кашлянул в кулак и повёл широкими плечами.

– Обмен – дело непростое, дорогой зять! Вряд ли сейчас можно совершить равнозначный тойшэн (обмен – идиш), – задумчиво произнёс Шимон Моисеевич, выпятив толстые губы и задумчиво глядя на ценный паёк.

– Отправляемся, – тихо сказала Милка, глядя в грязное окошко поезда на снующих мимо людей с баулами и вещмешками, не сумевших забраться ни в поезд, ни на его крышу.

Вдруг состав резко дёрнулся, гулко загудел паровозный гудок, и семья Гринбергов отправилась в дальний и неизведанный путь.

Как же замечательно, что при царском режиме была построена железная дорога, проходившая через десятки губерний страны и соединявшая обе столицы России с негласной столицей Поволжья – городом Саратовом! Основательно строилась эта дорога, по которой доставлялись товары: соль, рыба, нефть, зерно и прочее, и прочее не только в Петербург и Москву, но и в другие города Великой России, да что греха таить – во многие страны Европы.

– Смотрите, смотрите, лиса бежит! – воскликнула Милка, показывая на бегущую в ближайший лес рыжую плутовку, крепко державшую в зубах какую-то мелкую добычу.

– Лисичка, рыжий хвостик! – умильно сказала Анна, глядя в окно поезда.

Поезд загудел то ли по надобности, то ли внимательный машинист решил припугнуть лисицу. Зверёк резко юркнул в кусты и, словно маленький язык пламени, мелькнул среди зелёных зарослей.

– А я до сих пор ни разу не видала лисиц в живой природе. Вот какое везение! Замечательно! Ради этого, может быть, стоило покинуть кронштадтские привычные пейзажи, – задумчиво изрекла девушка. – Надеюсь, что в Саратове всё у нас будет лучше, чем было в последнее время.

Её выбившиеся из-под шляпки кудрявые волосы весёлыми пружинками прикрывали бледные щёки. Без того крупные от рождения глаза девочки казались глубокими и выразительными от недоедания. А ведь ещё несколько лет назад её ограничивали в еде во избежание форм «фете фроу» (толстушки – идиш).

– Дум спиро сперо (пока живу, надеюсь), – улыбаясь Милке в ответ на её философское мнение, процитировал по-латыни Шимон Моисеевич. – Ты бы подремала, пока в поезде все спят, да и ты, Аннушка, тоже подремли, – заботливо посоветовал он дочерям.

– Нет-нет, я дождусь Константина, – ответила взгрустнувшая старшая дочь, продолжая увлечённо читать старые и потрёпанные газеты, которые пару дней назад в Москве во время пересадки с поезда на поезд принёс её муж. – Знаете, отец, оказывается, мы легкомысленно и слишком поспешно отправились в этот путь, совершенно не владея информацией о ситуации в стране! Я внимательно просмотрела все эти газеты. И теперь моя душа не спокойна! Да, вот именно, не спокойна! Я больше не уверена, что это было правильным решением! Что нас ждёт?! Что мы будем делать там, куда направляемся? Сможем ли мы найти себе кров, возможность обеспечить себе достойную жизнь? Что теперь такое по нынешним меркам «достойная жизнь», отец? – взволнованно и растерянно шептала отцу Анна.

– Что так смутило и напугало тебя, дорогая?

– Отец, там, куда мы вот уже несколько дней едем, в этом ужасном вагоне среди этих маргиналов, там – голод и болезни, там – полная разруха!

– Не удручайся, либлинк (милочка – идиш)! Разруха прежде всего проявляется в головах людей! Вероятно, что «не так страшен старый черт, как его малюют»!

– А вы почитайте, отец! – протягивая пачку помятых газет, сказала Анна.

– Ну, гут, гут, почитаю. Не нервничай так, тебе это вредно! – намекая на беременность дочери, заботливо посоветовал Шимон Моисеевич, ласково похлопав ладонью по руке дочери. – Видишь ли, любая статья – это всего-навсего мнение одного человека, написавшего её по заказу хозяина газеты. Так что всё, что в ней написано, не есть абсолютная правда. У правды, как у палки, тоже есть два конца. Не надо нервничать! Я сделаю бамэ́ркунк (замечание – идиш) твоему мужу, что не бережёт тебя в твоём состоянии. Зачем он принёс тебе эту макулатуру? – стараясь говорить спокойно и тихо, доктор Гринберг однако же раскрыл одну из газет и углубился в чтение.

Прошлогодняя газета, изданная ещё старым, царским шрифтом, от третьего июля девятнадцатого года в подробностях писала, что в Царицыне главнокомандующий Деникин отдал так называемую Московскую директиву № 08878. Приказ провозглашал начало второго похода на Советскую Республику и ставил ближайшей оперативно-стратегической целью для белогвардейских Вооружённых сил Юга «захват столицы РСФСР Москвы», вследствие чего летом и осенью во многих городах центральной России разгорелись ожесточённые бои. Сообщалось, что линия фронта прошла по территории Саратовской губернии, причинив огромные разрушения инфраструктуре. А также – о бедственном положении населения, метавшегося в поисках спасения. Шутка ли, только один город Балашов четыре раза переходил из рук в руки от красных к белым и обратно. Тогда же, в начале июля, белыми был захвачен Камышин, и они вышли на подступы к Саратову. Губерния была объявлена на осадном положении.