Людмила Лазебная – Душа альбатроса 6 часть. Под крылом альбатроса (страница 8)
– Я тоже, как и вы, когда-то мечтал о морской авиации. И честно признаюсь, что делал всё абсолютно правильно. Но тридцать лет назад для моей модели не было создано подходящего мощного двигателя. Это и ваше уязвимое место! Вам явно не хватает важнейших инженерных знаний. К основному курсу академии придётся окончить дополнительный курс. Что касается двигателей, лучшие создает Франция. Только когда вы будете обладать соответствующими знаниями, чтобы разобраться до тонкостей в данном вопросе, поезжайте в Европу. Именно вам предстоит принять непосредственное участие в формировании нового рода сил флота! Дерзайте! Да поможет вам Бог!
Спустя два месяца после всех этих событий, прогуливаясь по Невскому после занятий в академии, Борис случайно повстречал своего побратима Михаила Бобровского, профессора Санкт-Петербургского университета. Беседы у бывших друзей детства, к сожалению, не получилось. Вернувшись домой, Борис с негодованием и горечью рассказал об этой странной встрече жене.
– Признаться, Фокси, я его не узнал. Стал он каким-то чужим, отстраненным, я бы даже сказал, суровым. В первые же минуты общения я почувствовал отчуждение и напряжение меж нами. Что жизнь делает с людьми?! Никогда бы не подумал, что он так сильно переменится, – грустно добавил Борис.
Погладив мужа по щеке, Наталья Николаевна вспомнила свой разговор с княгиней Катериной Александровной о воспитаннике Бобровских. Ещё несколько лет назад её свекровь сетовала на Михаила:
– Он совсем позабыл о своих корнях. Возможно, много занят наукой и работой … С давних уже пор прекратил навещать Бобровку. Павел Лукич сильно переживал из-за этого. Многое меняется в мире, моя дорогая! Человек тоже меняется. Жаль, что не всегда в лучшую сторону. Можно было бы воскликнуть: «Что жизнь делает с людьми!», а я бы добавила и такое: «Что люди делают со своей жизнью?!»
Задумавшись на несколько минут, Борис, припоминая каждое слово неприятного разговора с Михаилом, продолжил:
– Поначалу я от радости встречи искренне и по-дружески его спросил, как жив-здоров? Что нового? Как жизнь? А он мне сердито так ответил: «У таких, как ты, может, и жизнь! Вы себе ни в чем не отказываете. А пожил бы ты на одно преподавательское жалованье, посмотрел бы я на тебя тогда!» – В общем, был он недоволен своей жизнью, как я понял, вот это меня и расстроило. Он ведь всегда был веселым и добрым! Что же так переменило его? Ну, так вот я и спросил, что, мол, тебе, брат Мишка, для полного счастья не хватает? Что бы ты хотел получить от жизни и от Высших Сил? А он мне в ответ, не думая ни секунды: «Имение свое хочу. Какой же я Бобровский, коли у меня, даже имения нет? Вот отписала бы твоя маменька мне Бобровку, тогда бы я, может, стал бы счастливее».
– Такой разговор случился между нами, когда-то старыми, закадычными друзьями. – Посмотрев в лицо Натали, Борис признался, что ему сейчас очень стыдно рассказывать ей про такого «друга».
– Вот как? Никогда бы раньше не подумала, что такое от Михаила придется услышать… Однако, что же я? Он ведь, когда приезжал на нашу свадьбу в Бобровку, тоже мне обмолвился, что стыдно, мол, перед университетскими друзьями нищим быть.
Помолчав немного, Наташа тут же припомнила рассказ Катерины Александровны про Мишину неприятность в Санкт-Петербурге, когда ему понадобились солидные деньги, чтобы откупиться от тюрьмы. Тогда свекровь выписала чек на сумму в несколько раз больше, да ещё и серебром. «А он, значит, снова недоволен», – тоже огорчилась Натали, а вслух сказала Борису:
– Вот так, мой дорогой, от кого не ждешь, получаешь черную неблагодарность. Живешь и не ведаешь, что человек, всю жизнь получающий помощь и внимание от твоей семьи, вдруг все доброе на изнанку вывернет. Что же, значит, тому быть! Всё в руках Господа! – Натали снова коснулась ласково щеки Бориса и позвала его ужинать.
Но у супруга аппетит явно пропал. Задумчиво посмотрев на мерцающие искры догоравших в камине поленьев, он вспомнил далекие детские годы.
– Когда-то в детстве покойный дед Федор назвал Мишку в шутку «помойным котом», а тот мне пожаловался. А я тогда решил сам старика наказать за такое оскорбление. Пришел, помню, в сторожку к нему и спрашиваю: «А ну, дед Федор, сказывай, за что ты так моего лучшего друга и побратима обозвал?». А он сел на свою лежанку и отвечает: «То не я его так назвал, а он себя так показал! Помойного кота, как ни мой, ни корми, а наступит час, он тебе на твою постель нагадит. Придет времечко, и ты, барин, всё своими глазами увидишь, ушами услышишь, даст Бог, все поймёшь. Лишь бы не поздно было! У каждой пташки свои замашки. Наряди свинью хоть в серьги, а она всё равно в навоз залезет!» – Борис замолчал и задумался. – Хорошо, что бабушка Дарья Власьевна, покойница, до таких времён не дожила! Царствия ей Небесного! Она ведь ради него к самому царю-батюшке прошение писала. Сама, Фокси, понимаешь, что тогда всё не просто так было. Благодаря папенькиной матушке Дарье Власьевне приняли Мишку и в военный корпус учиться, а затем и в университет. Павел-то Лукич, тоже нынче покойный, всегда благодарен был всему нашему семейству, а сынок его, видимо, другой породы вышел или под влияние чье-то попал. А уж коли он себе и Бобровку вожделеет, то я скажу так: «Корысть глаза ему слепит и разум туманит», – вставая с кресла спокойно и твердо сказал Борис.
Обсудив это чрезвычайное происшествие, молодожены вспомнили про недавнее письмо от Катерины Александровны, в котором она поделилась тревогой, что стоит нынче их родовой бобровский дом без хозяев. Никто за ним особо и не присматривает, кроме ключницы Олимпиады, так как умер Павел Лукич – бессменный управляющий имением, а граф Гурьев переехал во Францию навсегда. Вот и решили Натали и Борис обо всем подробно написать княгине, пусть бы она сама распорядилась семейным имуществом, как сочтет нужным.
Из-за загруженности Бориса Петровича они очень редко выезжали даже в пригород Санкт-Петербурга, в имение, доставшееся в приданое Натали от родителей. А уж в Орловскую губернию ездить времени не было и вовсе. Занятия в Николаевской морской академии целиком и полностью увлекли Бориса.
Во время служебной командировки в Киев он близко познакомился с авиаконструкторами Дмитрием Григоровичем5 и с совсем ещё молодым Игорем Сикорским6, снявшими неподалеку друг от друга ангары для постройки своих экспериментальных моделей летающих лодок. Оба являлись выпускниками Киевского политехнического института. Это было время технических споров, полетов самых передовых мыслей и радости сопричастности к большому делу, о котором совершенно справедливо сказал Бобровскому создатель первого гидросамолёта, финский инженер Роберт Иванович Рунеберг:
Пока Борис в Санкт-Петербурге «грыз гранит науки», в крымском городе Севастополе российская морская авиация уже делала первые шаги на аэродроме Куликово поле. Именно отсюда в воздух поднялся гидроплан французской постройки «Антуанетт-4», пилотируемый лейтенантом Станиславом Дорожинским, начальником флотской воздухоплавательной команды. Прибыв во Францию, моряк-энтузиаст приобрел этот самолёт на деньги Морского ведомства для нужд военного Императорского флота. Морской офицер обучился на нём летать у французских инструкторов и совершил свой первый тренировочный полёт над акваторией Черного моря. О чем немедленно доложили Государю, который вскоре подписал Высочайшее повеление о подготовке необходимых условий для создания первых морских станций на побережье Черного и Балтийских морей.
Увлекшись морской авиацией, осенью офицер корпуса корабельных инженеров, изобретатель, подводник и авиатор Лев Макарьевич Марциевич представил начальнику Морского генерального штаба Докладную записку-обоснование постройки, либо переделки на базе крейсера, новейшего корабля-авиаматки, снабженного легкой навесной палубой, способной нести на борту до двадцати пяти гидропланов. Прогрессивный инженерный проект был подкреплен убедительными расчетами. Но на теоретических рассуждениях этот смелый человек останавливаться не стал. Вскоре во главе группы из семи офицеров-добровольцев Марциевич отправился в заграничную командировку во Францию, где решил лично пройти ускоренное обучение в авиационной школе Анри Фармана. Человек передовых взглядов, он прекрасно осознавал, что для испытания новейших моделей самолётов потребуются опытные лётчики-асы, и был готов подвергнуть риску и смертельной опасности, в первую очередь, свою собственную жизнь. Свой первый полет на «Фармане» Мациевич совершил уже после сорока пяти минут обучения. Поступок его не являлся лихачеством, но был ярким подтверждением технической грамотности начинающего пилота…
После I Всероссийского воздухоплавательного съезда в Санкт-Петербурге весной одиннадцатого года, на котором присутствовали Морской министр вице-адмирал Иван Константинович Григорович; влюбленный в морскую авиацию поручик Гельгар, помощник заведующего Севастопольским Воздухоплавательным парком; черноморский летчик, первым покоривший крымское небо – героический лейтенант Дорожинский и многие другие флотские офицеры, отношение к гидропланам изменилось. В особенности после доклада «Авиация в морском деле» инженера-механика штабс-капитана Яцука, блестяще доказавшего на примерах, что