Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 и 6 части с эпилогом (страница 3)

– Не помешала я вам, Михаил Павлович? – попросту спросила девушка, подходя совсем близко.

– Ну, что вы, конечно помешали! – с серьезным выражением лица пошутил Михаил. – Всю рыбу распугали, а вместе с рыбой и мой сладкий сон исчез, как вот мне теперь быть, милостивая сударыня?

– Шутите?! А я, вот, после занятий с молодой княгиней решила книгу на берегу почитать, но что-то скучно стало.

– Очень откровенно изволите выражать свои мысли, милая Софья Андреевна! Позвольте поинтересоваться, что же вас увлекает более всего: чтение, прогулки или что-то другое?

– Ах, сразу и не скажешь. Пожалуй, больше всего мне нравятся вечерние прогулки по саду.

– Вот как? В одиночестве или в компании? Позвольте уточнить.

– Какая может быть у меня компания? Этого, к сожалению, не бывает…

– Так вам хочется, чтобы вас сопровождал кавалер, я правильно понимаю?

– Хоть бы и так, что же в этом плохого? – уверенно ответила девушка, прямо взглянув в глаза Михаилу. – У нас ведь с вами – очень похожие судьбы. Я думала над этим, когда мне Маняша про вас рассказала. Добрая у вас сестра! Вот бы мне такую! – не стесняясь Михаила, девушка смело села рядом с ним и расстегнула две верхние пуговицы платья на груди, после чего, опираясь на руки, глубоко вздохнула, откинув голову назад.

– Так, может быть, учитывая схожесть судеб, нам стоит перейти на «ты»? – предложил Михаил, снова ложась на спину и закрывая от удовольствия глаза.

– Я не против. Катерина Александровна может быть против, хотя, что тут такого? – тихо ответила девушка. – Я сама по себе. Я ведь из дворян. Правда, папенька после смерти матушки подчистую всё наше состояние в карты проиграл. Не смог с собой совладать. С молодых лет к картам большую страсть имел. И пришлось мне самой искать себе средства на жизнь. Здесь, в Бобровке, я без малого уже два года. Скучно тут, однако выбирать не приходится. Привыкла со временем. Человек ко всему привыкает, как известно. В каждом, даже самом бедственном и одиноком положении он сохраняет, по возможности, стремление обрести пусть и скудные, но радости бытия. Такова жизнь! – философски добавила Софья. – Вот и я живу и убеждаю себя, будто счастлива. У меня есть мой уголок – домик барыня мне отвела вон там, возле барского сада, один из охотничьих гостевых. Там и старый местный доктор живёт, и вторая учительница Таисия Романовна. Ей проще, она уединение любит. А мне никак к одиночеству не привыкнуть! От чтения порой такие грусть и тоска накатывают, убежала бы и спрыгнула в Оку с Вороньего утеса. Да греха боюсь, вот и маюсь.

Совершенно неожиданно из-за этого короткого общения Михаил почувствовал удивительную лёгкость и простоту, интерес и симпатию к этой девушке, вероятно, пережившей много страданий за свою жизнь, но наперекор всему сумевшей сохранить нечто природное, настоящее и важное в своей душе. Что это? Михаил Павлович пока сказать не мог, но чувствовал это всё яснее и осознаннее. Лишь через некоторое время, спустя неделю после их первого общения он убедится, что этот надрыв девичьей души не что иное, как внутренняя потребность, желание быть особенной, заметной, любимой… Это навязчивое стремление сделать нечто, из ряда вон выходящее, будь то подвиг, либо преступление, лишь бы привлечь внимание к своей персоне, не получившей в детские годы ни искренней любви, ни родительского тепла и заботы.

Однажды вечером Софья, ставшая профессору Бобровскому милым другом, начала непростой разговор с Михаилом Павловичем:

– Мишель, я узнала ненароком о твоей беде! Олимпиада, наша Липа, по секрету рассказала мне эту чудовищную историю… Вся семья расстроена и пока не знает, чем может помочь тебе, а я знаю! У меня есть небольшие сбережения, я готова отдать их тебе при одном условии… – Девушка на мгновение замолчала и, наконец, поборов смущение, сказала тихо, но внятно:

– Возьми меня в жены…

– Что? Вот так сразу? Ну, Софья Андревна, ты меня сразила, голубушка, наповал! – удивлённо глядя на девушку, ответил Михаил.

– Ты отказываешься от меня? – чуть слышно спросила она…

– Что ты, милая, я не отказываюсь от тебя, напротив! Ты прекрасна, но мы так мало знакомы… А вдруг меня и впрямь отправят на каторгу? Ты последуешь за мной или будешь ждать моего возвращения? Через десять лет я уже буду стар и немощен, если выживу, поскольку каторга меня непременно сломает, а то и вовсе угробит. Здоровье моё, не как у моих отца и брата, образ жизни у меня совсем иной, моя милая фея!

– Фея?! Шутишь?! А я не шучу! Ты не видишь во мне женщину! Я хочу быть с тобой, неужто ты не понимаешь? – воскликнула девушка и, сломав пополам берёзовую ветку, которой до того отмахивалась от назойливых комаров, быстро встала и поспешила прочь…

– Ну, подожди, куда ты? – Михаил поспешил за ней…

Сумерки, сгустившиеся над заводью реки, плавно перешли в ночь, и над миром ярко засияла полная луна, улыбаясь лукаво происходящему перед её дивным взором и навевая волшебные флюиды на все живое…

– Не смей касаться меня! Ты такой же, как все! Ты, как мой отец – холодный, бездушный чурбан! У тебя нет сердца! Неужели ты ничего так и не понял?! – девушка гневно посмотрела на Михаила, схватившего её за руку…

Ни слез, ни намека на женскую слабость, ни отчаяния в её словах не было. Михаил был не на шутку удивлен её поведением. Сильная молодая женщина стояла перед ним, отнюдь – не воплощение строгих манер. Эта внутренняя сила Софьи поразила его, и он, не говоря больше ни слова, резко привлёк её к себе и, словно измученный жаждой путник, отыскав, наконец, чистый родник с живительной и свежей водой, впился жадным поцелуем в её влажные нежные губы…

Над рекой расстилался густой туман. Необыкновенная тишина оглушала всё вокруг… Полная луна, степенно выкатившаяся на середину небосвода, лукаво улыбалась, глядя на землю… Природа, задремав всего на пару часов после душного летнего дня, казалось, пребывала в полудрёме. Вдруг, где-то совсем рядом, в ивовых зарослях, запел сначала один, а за ним и другой соловей… «Моя прекрасная мелодия летит по миру и славит всё живое!» – будто говорил ночной певец своим собратьям. «Мои рулады – лучший гимн Богом созданному миру!» – вторил другой. Вслед за ними очнулись от короткого сна малиновки и дрозды, скворцы-пересмешники и пророчицы кукушки. Вселенская музыка, красивее которой не бывает на свете, звучала ото всюду, объединяясь в единую мелодию лесного оркестра.

– Теперь ты мой? – тихо спросила Софья, прижавшись к его груди.

– Твой, моя дикая кошка! – ответил Михаил и снова почувствовал нарастающее желание…

– Перестань, довольно, – прошептала Софья, но тело её вопреки словам ответило согласием и внутренним необузданным желанием.

– Сладкая, нежная, моя… – говорил он ей, совершенно потеряв связь с реальностью, не желая думать о последствиях и не сдерживая свои животные инстинкты.

– О, как я ждала этого! Как я звала тебя каждую ночь! Ты и только ты мне нужен! Никого больше не хочу, только тебя, тебя люблю! – Софья, удовлетворив свою неистовую страсть, исполненная желанием, была прекрасна.

Необыкновенно яркий лунный свет скользил по её разрумянившемуся от возбуждения лицу. Её большие серо-голубые глаза казались в этот миг совершенно тёмными, русые локоны, рассыпавшиеся по голым плечам, бесцеремонно касались её упругой девичьей груди…

– Я знаю, чего ты хочешь, ненасытная пантера, – Михаил приподнял её за бедра и, оставшись лежать на спине, прижал к своей груди, затем, чуть оттолкнув назад, ощутил её горячее и жаждущее страсти естество…

Тайные встречи влюбленных продолжались ежедневно. За это время Софья Андреевна явно похорошела, разрумянилась и, словно, приосанилась… Всё также продолжая сохранять некую отчужденность на людях к Михаилу, она с нетерпением ждала вечера и ночи. Платье и всё свое исподнее, в котором она была с ним в первую ночь, девушка тайно сожгла в бане, построенной когда-то для господ охотников. В последние годы ею пользовались лишь семья доктора да они – гувернантки и учителя.

Михаил же, хотя и отчетливо понимал возможную ответственность за случившееся, с трудом мог сдерживать свои желания при виде Софьи. Наваждение ли это было или что-то другое, он объяснить не мог. Одно он понимал явственно, что жаждал встречи с ней, горел, изнемогал, готов был на всё, лишь бы вновь и вновь быть с ней. «Каково, однако! Вот так случай! От такой женщины оторваться – сил нет, а не то что – забыть её!» – рассуждал он, гуляя по утрам по барскому саду.

«Софья! Душа моя! Страсть моя неутолимая!» – говорил он сам себе, взволнованно понимая, что мысли теперь только о ней, а не о том, с чем он прибыл в родные края…

Однако же тяготившую его проблему решать было необходимо. В один из вечеров Михаил пришел было к барыне для личного разговора, но за весь вечер так и не смог сказать ей главного. Что-то останавливало его. И лишь в последний день перед отъездом, словно юнец, исстрадавшийся за бессонную ночь перед экзаменом, он вновь попросил аудиенции. Барыня была как всегда доброжелательна и внимательна. Закончив чаепитие, Михаил сказал:

– Катерина Александровна, поверьте, мне непросто говорить на эту тему, однако я вынужден. Когда-то в далеком детстве старая барыня решила воспитать меня, как барчонка, тем самым вырвав из моей настоящей среды и обучив всем премудростям жизни в вашем обществе. Я всегда чувствовал себя белой вороной, хотя, многие завидовали и по сей день завидуют мне. В сущности, все было бы прекрасно, если бы у меня было достаточно средств для подобного существования. Того, что я получаю за мои лекции и преподавательскую деятельность, мне, к сожалению, не хватает на достойную жизнь в обществе. Я понимаю, что сам всему причина! Коли бы не моя страсть к книгам «и к женщинам» – прозвучало насмешливо в его голове, – на которую я трачу большие суммы, потому вынужден снимать квартиру дешевле того, что подразумевалось. Однако без этого я не могу ни жить, ни работать. Я проживаю более четырех лет в крайне стесненных условиях в одном из самых дешевых доходных домов Петербурга, в районе Лиговки. Там, что ни день, то убийства и грабежи. Я не имею достаточных средств не от того, что я не стараюсь работать лучше и зарабатывать больше, а от того, что у меня нет ни достойного базиса для безопасного существования, ни надстройки, говоря философским языком. В общем, несмотря на наполненность знаниями, навыками и приобретенным опытом общения среди людей, принадлежащих к вашему классу, я, признаться, чувствую себя каким-то ряженым актёришкой.