Людмила Лаврова – Мама, держи меня за капюшон! (страница 10)
В следующее мгновение пакет с платьем полетел на грязную от посыпанного песком льда дорожку, а Ольга кинулась к ребенку, который уже едва шевелился на снегу.
– Маша!
Ольга почувствовала, как потемнело в глазах, и только страх, который острыми когтями впился в нее, мерзко хихикая и заставляя собраться, не дал ей скатиться в истерику.
Скорая приехала быстро.
– Вы кто? Мать?
– Нет. Тетя…
– А мать где?
– Там…
Светлана спала, раскинувшись на Олиной кровати, и добудиться ее так и не смогли. Машу в больницу повезла Ольга, которая совершенно не знала, как отвечать на вопросы врачей. Она понятия не имела, как ребенок оказался на улице.
Прояснилось все далеко не сразу.
Светлана пропала. Ее искали около недели. А когда нашли, оказалось, что все это время она принимала такие тяжелые препараты, что Ольге оставалось только диву даваться, как сестра ее еще жива и почему она ничего не заметила в ее поведении.
– Потому что тебе было все равно! – Светлана усмехнулась в лицо Ольге, отказываясь отвечать на бесчисленные вопросы.
– Плевать на тебя! Как Маша оказалась на улице?
– Я не помню! – отмахнулась Светлана. – Теперь-то какая уже разница?
Ответ пришел после того, как просмотрели запись с камер видеонаблюдения. Там ясно было видно, как Светлана выходит из подъезда с ребенком на руках, швыряет дочь в сугроб и уходит…
Ольга с мужем расписались в назначенный день быстро и безо всякого праздника. Просто поставили подписи и поехали к Маше в больницу.
По совету опеки они уже начали к тому времени оформлять документы, чтобы забрать девочку, и посещали школу приемных родителей.
После нескольких разговоров с матерью Ольга решила, что с нее хватит. Бабушки уже не было, а мама возила передачи Светлане, выслушивая ее жалобы на жизнь и от души жалея младшенькую свою и такую непутевую дочку. О том, что Маше было сделано несколько операций, в результате которых пальчики девочки на обмороженных в ту страшную ночь ножках стали короче, она, разумеется, знала. Но все равно продолжала оправдывать Светлану, не веря тому, что говорили следователи.
– Она мой ребенок! Если я отвернусь от нее, то кому она будет нужна?!
Ольга с мужем уехали из города сразу, как только им разрешили забрать Машу. Они прервали всякое общение с матерью Ольги, опасаясь, что Светлана после выхода из мест не столь отдаленных попытается найти дочь.
И даже после того, как они узнали, что опасаться больше нечего, а Светлана никогда уже больше не появится в их жизни, Ольга с мужем решили, что лучше будет держаться подальше от тех, кто может рассказать девочке правду.
Они строили свою жизнь так, как считали нужным. И, надо сказать, им удалось дать своим детям и теплый, уютный дом, и заботу, и нежность. Да и вообще все то, о чем может мечтать любой ребенок.
Единственное, что тяготило Ольгу все эти годы, так это то, что Маша может узнать правду. Поэтому она тщательно спрятала все, что могло бы открыть Маше правду о том, откуда и как она взялась. Не учла только одного. Что потайной ящик в шкафу, который стоял в их с мужем комнате, в один совсем не прекрасный день просто сломается, когда Маша потянется к верхней полке и обопрется о скрывающую его панель.
Давно проснулся Ярик и притопал на кухню, прося молока и булочку.
Стемнело за окнами.
А Оля так и сидела в обнимку с дочкой, боясь даже на минуту отпустить ее от себя.
– Прости меня…
– За что, мам?
– За то, что не рассказала тебе обо всем раньше. За то, что обманывала тебя… Я ведь давно поняла – не бывает большой или маленькой лжи. Она всегда просто ложь… Начни врать, и не остановишься. Одно небольшое вранье потянет за собой другое. То – третье. И так до тех пор, пока этот клубок не вырастет до гигантских размеров, и ты не поймешь, что размотать его уже невозможно. Ты будешь пытаться это сделать, но лишь еще больше запутаешься в этих липких нитях и в конце концов махнешь рукой, решив, что не стоит и стараться. Я могла рассказать родителям, что Света куда-то катится, теряя себя. Могла! Но все время откладывала этот разговор. Жалела то ее, то папу, то себя, не понимая, что делаю только хуже. Я очень виновата и перед ней, и перед тобой. Все могло бы быть иначе!
– Нет! Я не хочу! Не хочу… Иначе… – Маша вытирала слезы со щек Ольги. – Не плачь!
Они долго еще сидели, что-то шепча друг другу и пытаясь разобраться, как жить дальше, пока один маленький, но очень деловой молодой человек не грохнул на пол Олину любимую чашку и они разом не подхватились, пытаясь уберечь его от осколков.
А утром Маша, которая немного проспала, влетела в класс, в последнюю минуту умудрившись проскочить прямо под носом у учителя, плюхнулась на своем место и, отдышавшись, ткнула Арину локтем в бок.
– Что?!
– Мама сказала, чтобы ты пришла к нам после уроков. Торт печет. Говорит, что ты его заработала!
– Мама? – Арина улыбнулась так радостно, что учительница глянула на них, призывая к порядку.
– Мама! – твердо и уже нисколько не сомневаясь ответила подруге Маша.
Большие надежды
– Бей!
– Пап, я не могу!
– Я сказал тебе – бей! У меня не будет расти хлюпик! Если не можешь, то ты мне не сын! Бей!
Санька зажмурился. Отец уже кричал, распаляясь все больше и больше, а Дункан забился за будку и скулил, понимая, что вот-вот его хозяин сделает то, что от него требуют.
Дункана было жалко до слез, но Санёк не мог позволить себе заплакать. Случись это – и пиши пропало! Собаку он может вообще больше не увидеть. Отец суров. И спорить с ним бесполезно.
– Бей!
Жесткий приказ снова ударил наотмашь, и Санёк вдруг вспомнил маму. Ее лицо почти стерлось из его памяти, ведь виделись они в последний раз, когда он был еще совсем маленьким. Года три ему было, что ли… Но вот голос… Голос Саша помнил.
– Сашенька, сынок, не надо! Не будь злым… – мама отводила руки маленького Саши от цыплят, которых так и хотелось потискать хорошенько. – Они маленькие. Им может быть больно…
Цыплята не прятались от Сашиных ладошек. Доверчиво топтались рядом с ним, пищали, и их было почему-то жалко. Эта жалость кололась остренько, но почему-то дарила тепло. Тепло, которого Саша почти не знал, живя с отцом…
Дункан был совсем немаленьким. Из крохотного щенка, каким его когда-то принес в дом отец, он давно превратился в крупного пса с мощными лапами, широкой грудью, которая без труда выносила доски в заборе по воле хозяина, и смешными лохматыми ушами. И все же пес смотрел на Санька с испугом, понимая, что вот-вот маленький Хозяин поднимет палку, которую бросил на землю большой Хозяин, и будет больно. Что такое палка, Дункан знал хорошо. А вот то, что маленький Хозяин может ее поднять на него… Верить в это совсем не хотелось.
– Если ты сейчас же не сделаешь того, что я сказал, то получишь сам! За свою собаку! Понял?
Голос отца стал совсем ледяным, и Санек открыл глаза. Распахнутая дверца машины, изодранное старое сиденье, которое Дункан уничтожал методично и усердно в течение часа, пока Санек с отцом обедали, и гневно сведенные брови родителя, который готов был к тому, чтобы всыпать по первое число кому угодно – хоть хозяину, хоть псу, лишь бы успокоиться. И решение, которое пришло вдруг само собой, без всяких усилий.
Саша поднял палку и протянул ее отцу:
– Бей, пап. Меня! Не Дункана! Он же не виноват, что ты дверцу не закрыл?! И помнит, как ты его в этой машине в посадку увез и там привязал, когда сердился в прошлый раз. Он мой! И отвечать за него буду я сам!
Голосок Саши звенел на весь двор, и за соседним забором зашелся сначала лаем Полкан бабы Маши, а потом ему завторила Белка Степана Ивановича. Соседи, привыкшие к тому, что собаки попусту не брешут, вышли во двор, и отец шикнул на Санька:
– Живо в дом! Потом разберемся!
Дункан, почувствовав неладное, перестал скулить и зарычал тихонько, но тут же замолчал, после того как палка, которую швырнул в его сторону большой Хозяин, отскочила от крыши будки и упала рядом с машиной.
– В этот раз я тебя завезу так, что домой ты не вернешься.
Голос большого Хозяина был тих, но Дункану стало так страшно, что он вновь почувствовал себя маленьким щенком, готовым обмочиться от одного только неласкового взгляда.
Впрочем, кроме Саши, на него никто и никогда не смотрел ласково. Только маленький Хозяин иногда гладил его или приносил что-то вкусное явно из своей тарелки. Лакомства эти были простыми. Кусочек хлеба или сосиски, печенье или половинка конфеты. Но тем дороже стоили они для собаки. Саша не знал, что можно давать собаке, а что нельзя, угощая ее тем, что выбрал бы в качестве лакомства для себя. С тех пор, как отец выгнал Дункана из дома и посадил на цепь, общался Саша со своим мохнатым другом, только когда этого никто не видел. На ночь отец спускал собаку с цепи, и тогда Саша чаще бегал «по делам» в дворовый туалет, чтобы хотя бы мимоходом погладить Дункана и шепнуть ему что-то на ухо.
Тяжелая, обитая понизу железом дверь хлопнула, и Дункан снова заскулил тихонько, не обращая внимания на снег, который повалил крупными хлопьями, старательно укрывая будку, дорожки и самого Дункана белым покрывалом. Дверца машины, которую большой Хозяин так и не закрыл, стараясь хоть немного проветрить пропахшую куревом машину, манила к себе, словно призывая закончить начатое, но Дункан отвернулся, застыв словно изваяние рядом с палкой, чуть не ставшей причиной раздора с маленьким Хозяином. Ударь Саша Дункана, как знать, смог бы пес простить его?