Людмила Ладожская – Выстрел через время (страница 10)

Одесса, консерватория, январь 1941 года

Ледяной ветер с моря скользил по заиндевевшим окнам консерватории, оставляя причудливые узоры на стеклах. В коридорах пахло дезинфекцией, дешевым табаком и воском натертых паркетов. Мария, закутавшись в старенький шерстяной платок, торопливо перебирала ноты в своем изношенном портфеле. Сегодня у нее был экзамен по сольфеджио, а в кармане всего две карточки на хлеб до конца месяца.

– Марийка, замерзла?

Она вздрогнула. За ее спиной стоял Яша Борейко, высокий, в потрепанном, но аккуратно заштопанном пальто, с контрабасом за спиной. Его карие глаза смеялись, а щеки горели румянцем от мороза. В руке он держал что-то, завернутое в газету.

– Яша, мне некогда…

– Знаю, знаю, экзамен. – Он перехватил ее портфель, не дав возразить. – Но сначала согрейся.

Развернув газету, он протянул ей половинку замерзшего мандарина.

Мария ахнула. Цитрусовые в январе 1941-го были неслыханной роскошью.

– Откуда?!

– Моряки греческие в порту менялись. – Он хитро подмигнул. – Контрабас – не только для музыки хорош. Иногда и для… переговоров.

Она хотела отказаться, но аромат мандарина пересилил гордость. Кисло-сладкий вкус взорвался на языке, напомнив о довоенных зимах, когда такие вещи не были чудом.

– Яша, это же опасно…

– Для тебя – нет. – Он вдруг стал серьезен. – Ты же знаешь, что я…

Громкий кашель из-за угла прервал его. По коридору шел завуч по идеологии, товарищ Руденко, с папкой под мышкой. Яша мгновенно сунул остатки мандарина в карман, приняв безобидное выражение лица.

– Товарищ Стержицкая, Борейко, не задерживайтесь в коридорах!

– Так точно, товарищ преподаватель! – бодро ответил Яша, щелкнув каблуками.

Когда Руденко удалился, он вытащил из внутреннего кармана еще один мандарин, целый.

– Это тебе. Спрячь. И… – он наклонился ближе, – в субботу в филармонии играют Шопена. У меня билеты. Пойдешь?

Мария покраснела.

– Яша, мы не можем…

– Можем. – Он вдруг взял ее руку, на мгновение. – Пока играет музыка – можем. Давай послушаем Шопена, а?

Его пальцы были теплыми, несмотря на мороз за окнами.

Вальс и запретный джаз

Снег кружился за высокими окнами филармонии, оседая на плечах прохожих. Мария ежилась в своем единственном приличном платье – синем шерстяном, перешитом из тети Сариного. В руках она сжимала программку с золотым тиснением: "Шопен. Ноктюрны. Солистка – заслуженная артистка УССР".

Яша появился внезапно, как всегда из толпы, в новом темно-зеленом пиджаке, пахнущем морозом и дорогим одеколоном.

– Прости, задержался, – прошептал он, подавая ей маленькую коробочку.

Внутри лежала шоколадная конфета в золотой фольге.

– Яша! – она ахнула.

– Тсс! – он приложил палец к губам. – Это не от меня. Это… от Шопена. Говорят, он любил шоколад.

Концерт был волшебным. Но самое неожиданное случилось после.

– Пойдем, – схватил ее за руку Яша, когда зал опустел.

Он провел ее через служебный вход в подвал филармонии, где среди старых декораций собрались несколько студентов. Кто-то настраивал саксофон, девушка с рыжими кудрями пробовала голос: "My baby just cares for me…"

– Яша, это же…

– Джаз, – он ухмыльнулся. – Запрещенный, чертовски красивый и совершенно секретный.

Когда заиграли, он вдруг обнял ее за талию и закружил в танце под чужой ритм.

– Мы не умеем! – засмеялась Мария.

– Врет твой рояль, мы – умеем!

В подвале пахло пылью, вином и свободой. Так закрутился роман между Яшей и Марией – тонкий и слегка уловимый.

Тюльпаны в марте

Яша стоял под ее окном в шесть утра. В руках – букет алых тюльпанов, завернутых в газету "Правда".

– Откуда?! – выскочив на крыльцо, чтобы не разбудить остальных, шепотом спросила Мария.

– Вырастил сам, – соврал он безбожно.

Тюльпаны пахли весной и чем-то еще – может быть, опасностью. Ведь цветы в марте доставались только женам партработников.

Он полез в карман:

– Держи еще.

Это была открытка с Эдит Пиаф, купленная у моряка с французского судна.

– Яша, тебя же арестуют!

– Только если ты меня не поцелуешь, – шепнул он, подставив щеку.

Мария смущенно улыбнулась и быстро исчезла в дверях дома, успев прошептать: «В четыре на нашем месте!» Ей нравился Яша. Он был симпатичным, сдержанным к ней. Его ухаживания и мелкие подарки напоминали о спокойном времени, о ее счастливой жизни в Варшаве. Но чувств, на которые он так надеялся, она к нему не испытывала, за что очень часто огребала от Фроси, что дурит парню голову.

Вор с хорошими манерами

Апрельское солнце уже припекало по-летнему, отражаясь в лужах после ночного дождя. Воздух пах свежей булкой с Привоза, морем и едва уловимым ароматом цветущих каштанов где-то в районе Соборной площади.

Мария и Фрося шли по мостовой, обходя трамвайные рельсы, блестевшие, как серебряные нитки.

– Ну и что, что опоздаем? – Фрося с наслаждением растягивала жевательную резинку, купленную у моряка за две копейки. – У Петрова температура второй день, все равно не услышит, как мы фальшивим. Зачем ходит на работу?

Мария поправляла белый воротничок своего скромного ситцевого платья, нервно подергивая коричневую сумочку-конверт с нотами:

– А вдруг экзаменационная комиссия?..

– Тогда споем про "счастливую советскую молодежь" – сразу "отлично" поставят, – фыркнула Фрося. – Нас бы предупредили за комиссию!

В этот момент из-за угла пивной лавки №3, где официально продавали только безалкогольный квас, но все знали, что старик Беркович под столом держит бутылки "Жигулевского", донесся хохот.

У чугунного фонаря стояла кучка парней. Трое в закатанных по локоть тельняшках, ни дать, ни взять портовая братва, один в клетчатой кепке-восьмиклинке, ну, точно, спекулянт с рынка и… он. Высокий, в кричаще-коричневом пиджаке, наброшенном на матросскую тельняшку. Черные брюки-дудочки, лакированные туфли, похоже "трофейные" с чужой ноги и финка в кожаном чехле у пояса "для красоты", как объяснил позже.

– Фрось, это про того вора говорили, что выпустили и Молдаванке надо закрывать дома на три замка? – прошептала Мария, замедляя шаг.

Мишка, он же Михаил Ефимович Баранов, 25 лет, три судимости, последняя за "незаконное предпринимательство", то есть продажу американских сигарет возле Оперного, повернул голову. Зеленые глаза, вьющиеся темные волосы, слегка кривой нос, последствия последней драки в тюрьме, и улыбка – наглая, но обаятельная, как у кота, укравшего сметану.

– Девчата! – крикнул он, снимая фуражку-капитанку, краденую, как позже выяснилось, и делая театральный поклон. – Вы, случаем, не ангелы? А то у меня тут рай в кармане закончился…

Парни заржали. Фрося фыркнула. Мария покраснела до корней волос.

– Мы… мы в консерваторию, – пробормотала она, ускоряя шаг.

Мишка ловко шагнул вперед, перегородив дорогу, но не касаясь по правилу воровской вежливости.

– Михаил Баранов. Музыку обожаю. Особенно… – он нарочито медленно оглядел Марию с ног до головы, – …скрипку. Голос у нее высокий, нежный… и очень нервный, если не так держать.