Людмила Ладожская – Ожог каспийского ветра (страница 15)

Первый день в Дербенте закончился. Он был наполнен непривычной жарой, строгой службой, тоской и… первым шагом к возвращению домой. Клим Орлов смотрел на звезды, такие же, как над Карелией, и знал: он выстоит. Ради голоса, сказавшего сегодня: "Папа, ты где?". Ради сна маленькой Даши. Ради слез и улыбки Полины. Год начнется завтра. И каждый день будет шагом к возвращению к семье.

Глава 29. Ноябрьские тени в Сортавала

Город встретил ноябрь серым небом, низко нависшим над свинцовой гладью Ладоги, и пронизывающей сыростью, пробирающейся под самую теплую одежду. В квартире Орловых пахло детским кремом, вареной картошкой и едва уловимым запахом лекарств. Полина промочила ноги, пока добиралась из сада и простыла.

Она, с тенью былой легкости в движениях, едва успевала. Утро начиналось с битвы: разбудить сонную Анечку, уговорить ее одеться, пока маленькая Дашенька, проснувшись раньше всех, капризничала на руках, требуя внимания.

– Мамочка, не хочу садик! Хочу к бабушке! – ныла Анечка, упираясь ногами в пол, когда Полина пыталась натянуть на нее колготки.

– Солнышко, бабушке надо отдыхать, она приболела, – голос Полины звучал устало, но терпеливо. – В садике тебя ждут Катенька и новые краски. Папе потом расскажешь, какую красивую картинку нарисовала.

Упоминание папы, как всегда, действовало. Аня надула губки, но позволила себя одеть. Полина, быстро упаковывая в комбинезон Дашу, судорожно смотрела на часы. Опаздывали. Опять. А родителей Клима напрягать не хотелось.

Отставной майор, чувствовал себя в этой женско-детской суете немного потерянным. Его стихия – порядок, ясные задачи. А здесь – вечный хаос детских вещей, плач, женские разговоры о здоровье и бесконечная стирка. Он помогал, как мог: выносил мусор, после работы забегал к Полине и пытался развлечь Дашу, когда та особенно капризничала и ничего не давала делать матери. Но его помощь была островками в море забот.

Главной его тревогой была Людмила Павловна. Она, всегда подтянутая, энергичная, опора и мотор семьи, теперь чаще лежала на диване, бледная, с таблетками на тумбочке. Врачи говорили о «послегриппозной астении» и вегето-сосудистой дистонии, советовали покой.

– Люда, не вставай, я сам Анечку в садик отведу, – говорил Николай Петрович, натягивая любимое драповое полупальто.

– Коля, да что я, совсем развалина? – пыталась протестовать Людмила, но голос был слабым. – Полина одна не справится… С Дашей… И магазин…Мне все равно двигаться надо, – хотя сама последнее время не вылезала с больничных.

Полина валилась с ног. Бессонные ночи с Дашей. В ее глазах читалась глубокая усталость. Помощи родителей Клима было мало. Людмила Павловна, ее главная опора, выбыла из строя. Мама Полины тоже была по локоть в делах с племянницами в Лахденпохья, чья мать скончалась, оставив детей на сестру. Весь груз лег на Полинины плечи, и он давил невыносимо. Николай Петрович прибегал с Победы, как только выдавалась минута, не желая оставлять супругу одну дома.

Глава 30. Помощь и тяжесть прошлого

Андрей Назаров приезжал к Полине, как только мог вырываться из водоворота магазина и стройки.

Он помогал по-мужски, конкретно: починил подтекающий кран на кухне, купил и установил новую мощную лампу в детской, чтобы Анечка не портила глазки. Забирал Анечку из садика, если Полина была совсем прижата обстоятельствами, а Орловы не могли.

– Спасибо, Андрей, – говорила Полина, принимая из его рук тяжелый пакет с продуктами или наблюдая, как он ловко орудует отверткой. – Не знаю, что бы я без тебя делала. Говорила искренне, но с осторожной дистанцией в голосе. Между ними всегда висело невысказанное: его позднее предложение, ее выбор Клима, его кулаки.

– Пустяки, Поля, – отмахивался он, стараясь не смотреть ей в глаза слишком долго. – Клим просил присмотреть. Я… я должен.

Слово «должен» он произносил с каким-то внутренним надрывом. Он не просто помогал семье друга. Он искупал вину. Перед Климом? Перед Полиной? Перед самим собой за ту вспышку ярости? Или за то, что до сих пор не вычеркнул ее из сердца?

Однажды, когда он привез целую коробку мандаринов для девочек, Полина, укачивая на руках захворавшую Дашу, не выдержала. Слезы беззвучно потекли по ее осунувшимся щекам.

– Я так устала, Андрей… – прошептала она, прижимая горячий лобик дочки к своей щеке. – Людмила Павловна болеет, Николай Петрович… он не очень-то в детях разбирается, моя мама с племянниками возится. Говорит, пока не поступят, в Сортавала не вернется. Анечка капризничает без папы… Даша, вот опять температура… А, письма от Клима все реже… Он так далеко…-, голос ее сорвался.

Андрей замер. Вид ее беспомощности, этих слез, резанул острее ножа. Он сделал шаг вперед, рука непроизвольно потянулась обнять, утешить… Но остановился. Граница была нерушима.

– Поля… – его голос охрип. – Держись. Ты сильная. Клим… он вернется. Я… я всегда помогу. Чем смогу. Обещаю. Я тебе давно говорил, что Аню буду сам в сад отвозить! Так ты же упрямая! Все! С завтрашнего дня детский сад на мне! Без возражений!

Он хотел сказать больше. Сказать, что ее боль – его боль. Что он строит этот огромный дом не только для себя, но и в какой-то безумной надежде… Но слова застряли комом в горле. Он лишь мог выдохнуть и отнести коробку с мандаринами на кухню.

– Вот, давай, попей чаю с этими… оранжевыми солнышками. И, кстати, там твои любимые пирожные на столе, прими душ и ложись отдыхать, пока Даша спит. А я посижу тут, если что. Все-таки опыт охранять сон и спокойствие у меня есть…

Глава 31. Символ и пустота

После визита к Полине Андрей ехал на окраину городка, туда, где на его участке поднимались серые бетонные стены его будущего дома. "Коробка" – это было слишком громко сказано. Фундамент, цоколь, стены первого этажа под самую крышу. Окна зияли черными дырами. Внутри – голый бетон, следы опалубки, запах сырости и цемента.

Он выключил двигатель «Камри», которую купил вместо «Мерседеса» и сидел в тишине, глядя на свою стройку. Бизнес шел хорошо. Машина была. Дом рос. Но внутри была пустота. Лена ушла, не дождавшись кольца. Полина была рядом, но бесконечно далека. Клим – где-то на краю света, в опасном Дагестане. Дружба рассыпалась в прах.

Он вышел из машины. Холодный ветер гулял меж голых стен. Он подошел к будущему большому окну гостиной, не далеко от которого по его замыслу, должен был быть камин. Где-то там, в воображении, мерцал огонь, было тепло и уютно. Но сейчас здесь было только холодно и пусто. Как и в его жизни.

Он построит этот дом. Он доведет дело до конца. Но для кого? Кто согреет этот очаг? Мысль о том, что единственные близкие люди сейчас – это Полина и ее дочки, его крестницы, для которых он всего лишь "дядя Андрей", помощник по просьбе отсутствующего мужа и отца, – эта мысль была горькой.

Он потрогал холодную бетонную стену. Стройка была его якорем, его способом не сойти с ума от одиночества и невостребованной любви. Он будет помогать Полине. Будет ждать возвращения Клима. Будет достраивать дом. Потому что больше ему ничего не оставалось. А за окнами будущего дома уже кружила первая ноябрьская поземка. В Сортавала приближалась зима, которая вот уже несколько лет не покидала душу Андрея Назарова.

Глава 32. Новогодний очаг

Новый, 2010 год, Дербент встречал не трескучим карельским морозом, а влажным дыханием Каспия и редкими, мокрыми хлопьями снега, таявшими, едва коснувшись земли. На заставе праздник ощущался лишь в усиленном пайке, да коротком поздравлении майора Семенова. Тоска по дому, по Полининым пирогам, по смеху Анечки и Даши сжимала сердце Клима ледяным кольцом. Он стоял на вечернем посту, глядя, как огни древнего города зажигаются ярус за ярусом, словно гирлянды на гигантской, невидимой ёлке. Где-то там, внизу, семьи собирались за столами…

– Орлов! Спускайся с вышки, смена! – голос Магомеда, неожиданно веселый, вырвал его из тягостных дум. – И не вздумай в казарму! Ты сегодня мой гость! Мы идем к моим родителям! Новый год встречать!

Клим растерялся:

– Мага, я не могу… Форма… Я не готов… Да, и Семенов…

– Какая форма? – Магомед махнул рукой, его глаза искрились. – Ты у меня в гостях, а не на построении! Переоденешься в чистое и все! Моя мама три дня готовила, отец ждет. Отказаться – значит обидеть весь род Расуловых! Поехали! С Семеновым я договорился!

И вот, спустя час, Клим, в начищенных сапогах и свежей, но все же армейской форме под гражданской курткой, стоял на пороге дома Расуловых. Дом, невысокий, с плоской крышей, притулился у самого подножия Нарын-Калы. Из распахнутой двери хлынул поток тепла, смешанный с умопомрачительными запахами: дымящегося мяса, свежеиспеченного хлеба, пряных трав и сладостей.

– Ассалам алейкум, гость дорогой! Заходи, заходи! – Расул Расулович, отец Магомеда, мужчина с седеющими висками, мудрыми глазами и крепким рукопожатием учителя истории, кем он и был, встретил Клима у порога. Его добродушное лицо светилось искренней радостью. За ним, чуть смущаясь, но с любопытством в больших карих глазах, выглядывала Зарифа, младшая сестра Магомеда, студентка пединститута. А из глубины дома уже неслось:

– Где он? Где наш северный сокол?

На пороге гостиной появилась Аминат Исмаиловна, мать Маги, вся в движении, в ярком платке и расшитом фартуке. Ее руки, сильные от работы, но удивительно нежные, схватили Клима за плечи: