Людмила Ладожская – Ожог каспийского ветра (страница 11)

Крестный. Это звание он носил с внешней добросовестностью и внутренней отстраненностью. Анечка Орлова росла. Рыжий пушок сменился кудряшками, появились первые слова, смех, цепкие ручонки, хватавшие его за палец, когда он приезжал с подарком. Он был щедрым крестным: дорогие игрушки, красивые платья, огромный плюшевый медведь, занявший пол детской комнаты. Анечка его обожала, визжала «Андей!» и бежала к нему, едва он переступал порог. Андрей улыбался ей, брал на руки, чувствовал тепло маленького тела. Это было просто. Невинно. Любовь ребенка не требовала объяснений, не будила старых демонов. Она была чистым лучом в его упорядоченном, но безрадостном мире. Он дарил подарки, выполнял ритуал, иногда оставался на чай. С Климом обменивались скупыми фразами о работе, о погоде. С Полиной – о здоровье Анечки. Границы были четко очерчены. Он был надежным спонсором детского счастья, не более.

Глава 19. Новость

 Он приехал в очередной раз, перед Новым годом, с огромной коробкой – кукольным домом. Анечка визжала от восторга. Полина, наливая чай на кухне, была задумчива, сияла каким-то внутренним, знакомым ему светом.

– Андрей, спасибо. Как всегда, выше всех похвал, – сказала она, ставя чашку перед ним. – Анечка просто без ума.

– Не за что, – отмахнулся он, глядя, как дочь копается в коробке.

– Андрей… – Полина сделала паузу, положила руку на слегка округлившийся живот. Он раньше не замечал, был поглощен бизнесом, участком, цифрами. – Через четыре месяца у Анечки появится сестренка. Дашенька.

Он замер. Чай в чашке вдруг показался обжигающе горячим. Еще одна. Еще одно продолжение. Еще один якорь в их счастливом мире, к которому он имел лишь формальное отношение крестного старшей. Он посмотрел на живот Полины, потом на ее лицо – то самое лицо, которое когда-то сводило его с ума, теперь светившееся материнством и новым ожиданием.

– Поздравляю, – выдавил он, и голос прозвучал чужим. – И Клима поздравь. Это… замечательно. Как это у вас получается. Конец апреля, начало мая?

– Примерно так, – смутилась Полина.

Он выпил чай слишком быстро, обжегся, поспешил уйти под предлогом срочной встречи с поставщиком. Уходя, обернулся. Полина стояла в дверях, обняв Анечку. Взгляд ее был печальным. Она видела, что чувства не отпускают Андрея, что рана не заживает, как бы он не старался ее залечить.

Глава 20. Приглашение и вопрос

 Через четыре месяца пришла смс-ка: «Андрюш, родилась! Даша! Приезжайте познакомиться, когда будет время. Будем рады». Подпись – Клим и Полина. Андрей машинально ответил поздравлением, отправил огромную корзину цветов на Комсомольскую, где сейчас жила семья молодых Орловых и дорогой серебряный комплект «на зубок». Через неделю новое приглашение: «Приходите с Леной в гости в воскресенье. Покажем Дашеньку».

Лена. Они все еще были вместе. Вернее, они существовали вместе. После той неловкости на празднике в честь Анечки пустота между ними не исчезла. Она превратилась в привычку, в удобство. Лена вела его скромный быт, иногда помогала с бумагами для магазина (бухгалтерию она освоила неплохо). Они спали в одной кровати, но раздельно. Говорили о делах, о погоде, о новостях. О будущем – молчали. Он погрузился в строительство дома. Это стало его новой страстью, способом не думать. Лена смотрела на него все чаще с тихой, угасающей надеждой и глухой тоской.

Перед выходом в воскресенье, когда Андрей надевал хорошую рубашку, Лена стояла в дверях спальни. Она была одета скромно, но элегантно. В руках держала небольшой подарок для малышки – мягкую игрушку.

– Андрей, – сказала она тихо, но так, что он обернулся. Голос ее дрожал едва заметно. – Прежде чем мы пойдем… Я должна спросить. Прямо, – она сделала глубокий вдох. – Ты когда-нибудь сделаешь мне предложение? Когда-нибудь… мы будем семьей? Не так, как сейчас. По-настоящему.

Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый, как нож. Андрей замер, глядя на нее. Он видел ее ожидание, ее последнюю атаку отчаяния перед лицом нового доказательства чужого семейного счастья – рождения Даши. Он видел все эти годы: ее терпение, ее заботу, ее любовь, которую он так и не смог принять и вернуть. И он понял, что не может лгать. Ни ей. Ни себе. Не сейчас. Не после новости о Полине, не перед походом в их дом.

– Лена, – его голос был низким, хриплым. – Я… не могу. Пока. Не могу обещать. Не знаю… – он не нашел слов, чтобы объяснить все из не зажившей обиды, страха близости, вечного «не то», что сидело в нем. – Сейчас… бизнес, стройка… Голова другим занята.

Он не сказал «никогда». Но это прозвучало в его глазах, в его беспомощном жесте. Лена не заплакала. Она просто… сникла. Весь ее хрупкий каркас, вся надежда, державшая ее все эти годы, рассыпалась в прах. Ее лицо стало каменным, глаза – пустыми.

– Понятно, – прошептала она.

Потом громче, четко:

– У меня дико разболелась голова. Сильно. Я не пойду. Передашь подарок? И… поздравь их от меня.

Она положила игрушку на тумбу у двери и повернулась, уходя в спальню. Дверь закрылась беззвучно. Андрей стоял, глядя на эту дверь. Чувство вины накатило волной, но следом – странное, щемящее облегчение. Гнет ожидания, давления, его собственной неспособности дать ей то, чего она заслуживала – все это на миг отпустило. Он был свободен от необходимости лгать дальше. Пусть это будет больно, но честно. Он взял игрушку и вышел.

В доме Орловых пахло молоком, детскими вещами и счастьем. Анечка носилась, показывая новую сестренку: «Смотри, Андей, Дася! Моя!» Даша, крошечная, большеглазая, копия Анечки в младенчестве, кряхтела на руках у Полины. Клим, усталый, но довольный, разливал чай. Людмила Павловна суетилась с пирогами. Николай Петрович смотрел на внучек с немой нежностью. Картина идиллии.

– А где Лена? – спросила Полина, передавая Дашу Андрею, которую он взял осторожно, как хрупкий груз.

– Голова разболелась. Сильно. Передает поздравления, – ответил Андрей, избегая взгляда Полины. Он чувствовал, как Клим настороженно покосился на него. – Подарок от нее.

Он протянул игрушку. Полина приняла ее, взгляд ее был понимающим и печальным.

– Жаль… Передай ей спасибо и пожелай скорее поправиться.

Андрей пробыл ровно столько, сколько требовали приличия. Поиграл с Анечкой, восхитился Дашей, выпил чаю, съел кусок пирога. Участвовал в разговорах, но сам был, как автомат. Его мысли были там, в квартире, за закрытой дверью спальни. С облегчением пришло осознание: он причинил Лене боль, но возможно, избавил ее от большей – от бесконечного ожидания у закрытой двери его сердца. Он ушел раньше всех, сославшись на срочные дела по стройке.

Глава 21. Записка

 Ключ повернулся в замке. В квартире было тихо. Слишком тихо. Свет в гостиной не горел. На кухонном столе, под солонкой, лежал листок бумаги, сложенный вдвое. Ее почерк. Четкий, учительский, без слез, но с дрожью в некоторых буквах.

«Андрей.

Я ухожу. К Марине. Поживу пока у нее. Не ищи. Ты был честен сегодня. И я благодарна за эту честность, хоть она и убила во мне последнюю надежду. Я ждала три года. Ждала, что стройка закончится, бизнес стабилизируется, раны заживут… что ты посмотришь на меня и увидишь не удобную соседку, а женщину, которую хочешь назвать женой. Но твоя стройка – в душе. И фундамент там не для меня.

Ты хороший человек. Сильный. Надежный. Но не для меня. Не для семьи. Твоя крепость – это магазины, склады, участок. А я хотела дом. С тобой.

Не вини себя. Я сама все это время верила в чудо. Просто… чуда не случилось.

Спасибо за все хорошее. За крышу над головой. За то, что был рядом, даже если только телом.

Я доведу класс до конца учебного года и уеду в Олонец. К родителям. Мне нужно начать заново. Там, где меня помнят и знают просто Леной, а не тенью чужой любви.

Желаю тебе счастья. И пусть твой дом, когда ты его построишь, все же станет домом, а не еще одной крепостью.

Лена».

Андрей стоял посреди кухни, держа записку. Читал и перечитывал. Ощущение было двойственным. Тяжесть – да. Груз вины, осознание потери человека, который был рядом все эти непростые годы, который любил его. Но поверх этой тяжести, как масло на воде, лежало облегчение. Огромное, гулкое. Оковы лопнули. Давление прекратилось. Больше не нужно притворяться, изображать, ждать вопросов, на которые нет ответа. Больше не нужно видеть ее немой укор и затухающую надежду.

Он положил записку на стол. Подошел к окну. Внизу стоял его «Мерседес», символ успеха. Вдали, за городом, ждал участок с начатым фундаментом. Крепости были построены. Бизнес процветал. Он был богат, уважаем, свободен. И совершенно, леденяще одинок.

Он не побежал искать Лену. Не стал звонить. Ее решение было окончательным, как щелчок замка. Он понял это. Понял и принял. Через месяц, как и писала Лена, он узнал от общей знакомой (продавщицы, которая поддерживала связь с Леной), что она уехала в Олонец. Навсегда.

Андрей Назаров стоял у окна своей временной, но просторной квартиры, глядя на огни ночного города. Он построил все, о чем мечтал. Кроме того, единственного, что придавало бы всему этому смысл. И теперь, в тишине, он слышал лишь эхо собственных шагов по бетонным плитам своей успешной, но вымершей крепости. Фундамент его нового дома на участке был залит. Но фундамент его жизни оказался сложен из осколков прошлого, обиды и неспособности пустить в свое сердце новую жизнь. Лена ушла, унеся с собой последний призрак тепла. Остался только ветер, гуляющий по пустым коридорам его достижений.