Людмила Ильинская – Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье (страница 33)
Изображения эти дают представление об уровне развития давнского общества до поглощения его греками, о различных сторонах его жизни — месте в ней охоты, но также и земледелия (сцены растирания зерна на жерновах), ткачества (женская фигурка перед ткацким станком, сценки ткачества), мореплавания, военного дела (разнообразное оружие, колесницы, военные сцены) и даже музыкального искусства (лира, форминга).
Вместе с тем они документируют религиозную идеологию давнов. С одной стороны, широко представлен сам погребальный обряд с его печальным шествием и жертвенными дарами, поминальной трапезой и, возможно, ритуальными поединками, с другой — речь идет о каком-то символическом языке, который ещё предстоит разгадать, но отдельные его символы могут быть поняты уже сейчас благодаря параллелям в религиях других древних народов Центрального Средиземноморья. Давнские кораблики имеют аналогии и с кораблем стелы Новиллара (Пицен), и с изображениями на сосудах импасто у фалисков, и с сопровождавшими покойника сардскими моделями кораблей[324]. В плане соприкосновения с потусторонним миром следует трактовать изображение похожего на волка чудовища, сидящего с угрожающе разинутой пастью перед человеческой фигуркой. Как проводы покойника может рассматриваться сцена встречи мужского персонажа с котомкой и женского с ситулой на голове, руки которых как бы в приветствии соединяются на разделяющем их вертикальном жезле. Изображение женщины перед ткацким станком может быть понято в свете той роли, которую играют прядение и ткачество в мифах и фольклоре разных народов[325]. Но наиболее интересной представляется символика тотемистического характера.
Обилие птиц и птицеголовых людей среди изображений, часто встречающихся на давнских стелах, — не только и не столько отражение окружавшей давнов фауны, сколько мотив, тесно связанный с их религиозными представлениями. Эти изображения впервые сделали понятными истоки греческой легенды о превращении спутников Диомеда в птиц на прилегающем к Апулии островке. Сообщение не только Лика и Тимея, на которое ссылается комментатор Ликофрона, но и Страбона о ручных птицах на одном из Диомедовых островков показывает, что почитание птиц давнами сохранялось и полтысячелетия спустя после утраты ими независимости. Греки, увидев необычное для них почитание птиц и, возможно, зная от давнов предания о времени, когда птицы эти были людьми, воплотили незамысловатые рассказы местного населения в поэтической легенде о спутниках своего героя Диомеда, превращенных в птиц, напоминающих лебедей. Они не могли знать, что не только у италийских «варваров», но и у многих других народов на ранних ступенях исторического развития птицы, обычно воспринимаемые как первопредки, — общий элемент религиозномифологической системы и ритуалов[326]. Как выяснено современными исследователями, особенно широко «птичьи» мотивы распространены в балканском регионе[327], откуда, согласно традиции, переселились давны.
Ещё интересней в давнской иконографии мотив волка, поскольку он связан с названием племени Δαυνοι, Daunii, имеющем значение «принадлежащие к волкам»[328]. Форма эта чисто иллирийская, входящая, как установлено на обширном материале В. В. Ивановым, в круг «волчьей» теонимики и антропонимики[329]. Здесь проявляется характерное для мифов многих народов представление о вожде племени в образе волка или наделение его способностью превращаться в волка[330]. «Волчья» природа родоначальника давнов Давна подкрепляется его происхождением: в греческой мифологии он сын Ликаона (λυχος — по-гречески волк), превращенный богами в волка. В свете этих представлений становятся понятными без конца повторяющиеся на давнских стелах сцены погони волков за зайцами и изображения бегущих волков (итальянские ученые неправомерно считают их собаками). Это прославление силы и быстроты единоплеменников, отождествляемых с волками.
Для мифологического образа волка у многих народов характерна также связь с подземным миром. Его властитель приобретает черты чудовищного волка-пса, пожирающего души мертвых[331]. И упоминавшееся уже волкообразное существо, готовое проглотить стоящего перед ним человечка, полностью вписывается в этот круг представлений.
На мифологический уровень выводит и сценка с сидящими друг против друга волком и козлом. Для её понимания могут быть привлечены латинские параллели (связь волка и козла в празднике луперкалий). Главная часть луперкалий (от латинского
Таким образом, наряду с элементами, общими для народов, находящихся на сходных стадиях общественного развития, можно думать о параллелях, ведущих в тот регион и к тому этническому пласту, на которые указывает античная традиция, возводя родословную Давна к Ликаону, сыну Пеласга, эпонима пеласгов — согласно традиции догреческого населения Балкан, передвинувшегося с юга полуострова в северные его пределы и затем широко расселившегося вплоть до Италии[336].
В мир северобалканских народов и на пути их миграций уводят и те параллели, установление которых стало возможным после публикации в 1980 г. полного каталога стел Давнии. В ходе дискуссии, развернувшейся на посвященном давнам конгрессе, югославский ученый Д. Рендич Миочевич сообщил об обнаруженных в последние десятилетия в Югославии погребальных урнах, напоминающих по форме и технике декора «нарезкой» давнские стелы того же времени[337]. Итальянская исследовательница Дж. Фоголари обратила внимание на сходство «одеяний» на этих стелах с расшитой албанской одеждой[338].
Обращено было внимание и на те точки соприкосновения с занимающим Север Италии народом венетов, которым раньше не придавалось значения. Рассказ Страбона о принесении венетами в жертву Диомеду белого коня приобрел весомость в свете раскопок последнего времени, особенно ясно продемонстрировавших место коней в религиозной практике венетов. В венетских некрополях обнаружен ряд погребений VIII–V вв., выделявшихся обрядом трупоположения на общем фоне кремации, типичной для основной массы могил, и захоронением коней. В одной из таких могил найдено 30 конских скелетов[339].
В иконографии давнских стел ничто не дает оснований думать о сходной роли коня в погребальных обрядах давнов, но в преданиях о Диомеде в Италии бросается в глаза обилие «конной» тематики. Диомед женится на дочери Давна по имени Эвгиппа, в дословном переводе с греческого — Прекрасная Кобылица. Среди городов, основание которых ему приписывалось, — Аргириппа; Ликофрон, Страбон и Плиний дают и другое, как бы «развернутое» название — Аргос Гиппион (Αργος ιππιογ означает «Славный конями Аргос»),
Все это наводит на мысль, что народные предания давнов могли включать рассказы о каком-то герое, носящем имя Диомед. Возможно, предания эти имели что-то общее с теми, на основе которых сложился греческий миф о другом, не связанном с Троей Диомеде — жестоком фракийском царе, бросавшем путников на съедение своим кровожадным коням. Если это так, то для греков было естественно именно потому перенести «своего» Диомеда к давнам, что в «варварской» земле они услышали знакомое имя и решили, что в далёком прошлом её посетил эллинский герой.
Наконец, стелы Сипонта позволяют ответить и на тот вопрос, на который не в состоянии была дать ответа античная традиция, — о времени исчезновения давнской цивилизации.
Стелы Сипонта, неоднократно повторно использованные и в древности, и в новое время, давно уже не высятся над могилами, к которым они относились. Но по сопоставлению изображений погребального инвентаря на стелах с их оригиналами в могилах они датируются временем, начиная со второй половины VII по VI в. включительно. Вытесненные греками с удобных земель в болота и поселившиеся среди этих болот на небольших островках, давны сохраняли первое время свою своеобразную культуру. Стелы знакомят нас с этой культурой, и они же позволяют проследить постепенное её угасание. Не случайно современные исследователи разбивают их по стилю на пять периодов — настолько разительно отличаются самые ранние из них от созданных в конце VI в. Начальные периоды характеризуются реалистичностью и сюжетным разнообразием, с четвертого периода преобладает схематизация и стилизация, приводящая в конечном счете к предельному упрощению и схематичности, полному исчезновению «вторичных» сюжетов. В V в. до н. э. производство стел вообще прекращается, а керамика находится под сильным греческим влиянием. Перед нами впервые наглядно разворачивается тот процесс эллинизации и поглощения местного населения колонистами, который обычно реконструируется на основе менее полного археологического материала.