Людмила Ильинская – Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье (страница 2)
Ещё больший произвол царил в интерпретации менее красноречивых памятников. Немецкий историк 30-х годов Э. Бете усмотрел в устройстве лестниц кносского дворца свидетельство «женственности» критской культуры, в силу чего ей было суждено стать легкой добычей мужественных и воинственных индогерманцев. «Низкие широкие ступени лестницы, — писал Э. Бете, — лениво поднимаются к дворцам. Удобные для женщин, они были слишком низки для мужского шага»[14]. В те же годы В. Л. Богаевский расценивал критское общество как матриархальное, но его падение объяснял не вторжением извне, а начавшимся на Крите разделением труда — выделением скотоводов (вспомним все тех же быков!)[15].
Таковы некоторые из археологических «мифов», возникших на почве изучения древнейших культур Эгеиды. Дешифровка документов линейного письма В, важнейшие открытия на территории Малой Азии, пролившие свет на истоки мифологических представлений древних критян, прогресс этрусской археологии — все это сделало подобные фантастические толкования достоянием историографии. И оживить их в памяти следовало лишь для того, чтобы дать представление о сложностях, возникающих при истолковании мифологического материала.
Прямое «совмещение» мифов и археологических находок может привести к созданию своего рода научных кентавров, этих никогда не существовавших сочетаний элементов, в реальности каждого из которых в отдельности не возникает сомнений. Но вероятность использования неправильных методов, разумеется, не должна бросить тень на древние легенды как источник помогающий объяснить «невнятный», но обладающий огромным потенциалом язык археологии.
В своё время Дж. Грот, как бы оправдываясь перед критически мыслящими читателями в том, что начинает историю Греции изложением всякого рода «басен и легенд», привел античный анекдот о художнике Зевксисе, искусно нарисовавшем занавес, за которым ничего не скрывалось, кроме холста. Так и мифы и легенды греков, по мнению Грота, — это всего лишь красочный занавес, за которым нет никакой исторической картины, но все же они интересны, как живописное полотно[16]. Шлиман и Эванс «сдёрнули покрывало» с мира, не освещенного до того ни одним лучом света. Мифы и стали для них теми яркими лучами, которые осветили немые камни. Однако сами мифы, как показал последующий научный анализ, представляли сложный спектр разновременных элементов, пеструю гамму цветов, подчас несовместимую с точно датируемым археологическим материалом. Поэтому фантастической может быть интерпретация, даваемая памятнику, но не сам миф как источник знаний.
Мифологическая традиция, донесенная до нас легендами греков, впервые была зафиксирована Гомером в его знаменитых поэмах «Илиада» и «Одиссея». Как и эпические сказания других народов, гомеровский эпос значительно удален от той эпохи, которая находится в центре его повествования. От Троянской войны Гомера отделяли не просто несколько столетий, а целая пропасть. По одну её сторону — общества со сложившейся государственной организацией, письменной традицией; по другую — примитивные общины, начинающие свою историю на развалинах эгейского мира. Переселения народов смели и «златообильные Микены», и «крепкостенный Тиринф», и множество других городов не только на Балканском полуострове, но в Малой Азии и Сирии. Волны их докатились до Египта, памятники которого повествуют о «народах моря» и одержанных над ними победах. Западные страны, прежде всего Италия с окружающими её островами, приняли часть народов, вытесненных пришельцами с первоначальных мест обитания.
Гомеровские поэмы отразили эти события лишь косвенным образом, поведав о героях, не похожих на современников поэта, и о жизни, столь не похожей на ту, которой жил поэт. В распоряжении Гомера были воспоминания о прошлом, сохранившиеся в песнях аэдов, но в них по тем или иным причинам одни события приобрели огромное значение, а другие, может быть более важные, остались в тени.
Появление исторического начала в мифологии связано с созданием космогонических мифов. Их творцы пытались ответить на вопросы об истоках мира, земли, человечества, культуры, права и морали. В поэме «Теогония» поэт конца VIII — начала VII в. до н. э. Гесиод, рисуя картину «рождения» богов, стремится дать их «историю» в развитии. На смену одноглазым и многоруким чудовищам, порожденным Геей (Землей) и Ураном (Небом), приходят эринии, гиганты и нимфы; за временем Урана следует время Кроноса, а затем его потомков — олимпийских богов. Первоначальный Хаос, Уран, Кронос, Зевс — как бы четыре мифологические вехи в истории мироздания. Развитие истории человечества трактуется Гесиодом в другой поэме — «Труды и дни». Оно рассматривается им как смена золотого, серебряного, медного и железного веков[17].
Гесиод жил в начале периода формирования греческих городов-государств, когда внимание мыслящего эллина ещё могло быть направлено на мир богов. К концу того же периода, по крайней мере к середине VI в. до н. э., складывается устойчивый интерес к миру людей, возникает современница греческой философии — история[18].
В труды первых греческих историков, ещё не отчлененные ни от генеалогии, ни от географии, органически вплетается весь тот мифологический материал, который сохраняла письменная и устная традиция. И это не было слепым повторением старых легенд, а скорее стало идущим в переплавку мифологическим «сырьем». Мифы, отнесенные первоначально к различным местам ойкумены, охарактеризованным столь неконкретно, что трудно было угадать реальный прототип, в переработке историков конца VI–V вв. приобрели новую жизнь, привязанные к определенным географическим точкам. Расплывчатая картина мира, созданная Гомером, начинает истолковываться этими историками в свете новых знаний, привнесенных колонизацией, охватившей почти весь бассейн Средиземного моря, в том числе и далёкие земли Запада, по которым странствовал Геракл, где нашел бесславный конец владыка Крита Минос и совершали подвиги другие герои греческих преданий.
Систематизацией этой переосмысленной традиции мы обязаны первым историкам, писавшим в VI–V вв. в полисах Малой Азии и Балкан, Понта Эвксинского и Великой Греции. Произведения их, к сожалению, утрачены, и судить о них мы можем лишь по немногочисленным фрагментам, из которых тем не менее вырисовываются контуры огромного исторического полотна, послужившего главным источником для более поздних авторов, донесших до нас часть этого материала.
Ведущее место в выполнении такого гигантского систематизаторского труда принадлежит Гекатею Милетскому и Гелланику с острова Лесбоса.
В «Землеописание» Гекатея включены все земли, которые могли бы встретиться на пути корабля, плывущего от Геракловых столбов — этой крайней точки дальнего Запада — вдоль берегов Испании, Галлии, Италии и Балканского полуострова, мимо Фракии с заходом в Эвксинский Понт и затем мимо Малой Азии, вдоль финикийского и ливийского побережий Средиземного моря в сторону тех же столбов Геракла, от которых начинался путь. Знакомясь с далёкими и близкими странами, лежащими в пределах круга земель, читатель Гекатея не только получал сухую информацию о населявших эти края народах, но и погружался в наполненный живописными подробностями мир греческих мифов, повествующих о происхождении тех или иных народов и первоначальных местах их обитания.
Но если «Землеописание» — это в основном взгляд на ойкумену с борта обходящего чужеземные дали корабля, то собственно эллинское прошлое Гекатей стремился осмыслить в другом, более позднем сочинении. Оно в равной степени может быть названо и «Историей», и «Генеалогией». Историк излагает в нём то, что считает истинным, противопоставляя своё видение мира рассказам эллинов, которые, по его словам, «обильны и смешны»[19]. Отбрасывая все, что могло вызвать снисходительную улыбку тех его современников, кому не были чужды идеи зарождавшейся ионийской натурфилософии, Гекатей вычленяет из многочисленных рассказов о прошлом то, что, по его мнению, рационально объясняет деяния, приписываемые героям: столкновения племен, названия городов, перекрещивающиеся генеалогии — свидетельства родства многочисленных эллинских племен, населявших земли Эллады или заброшенных волею судеб в дальние края.
Не зная полностью ни одного из произведений Гекатея, трудно сравнивать их с дошедшими до нас в столь же незначительных фрагментах сочинениями его младшего современника Гелланика, но можно думать, что он продолжал и углублял начатый Гекатеем систематизаторский труд. Если у Гекатея вся генеалогическая история укладывалась в четыре книги, где прошлое Эллады начиналось с Девкалионова потопа и заселения потомками Девкалиона Фессалии, то Гелланик посвящает Девкалиону и Фессалии целое сочинение — «Девкалионию».
Рассказ об отдалённом прошлом мог строиться только на том материале, который содержала устная греческая традиция, красочная и многообразная, но противоречивая в силу политического сепаратизма многочисленных греческих полисов. Этот материал был источником и для Гекатея, и для Гелланика, и в равной мере для других историков их поколения. Но, помимо использования мифологического материала во всех без исключения сочинениях, которых известно по названиям и фрагментам около трех десятков, в пяти из них (условно названных в новое время мифографическими) Гелланик излагает в единой системе всю греческую легендарную традицию, разбивая её на циклы. Будучи первым историком, понявшим необходимость хронологической основы, Гелланик предложил вести для отдалённого прошлого счет по поколениям, и все греческие предания были вписаны им в эту сложную и разветвленную систему.