Людмила Гущина – Страшные картинки (страница 2)

Я оказалась безработной казашкой без образования, без мужа, с инвалидностью. Благо не афроамериканкой.

Имела пятерых детей. Они рождались через каждые полгода с тех пор, как мне исполнилось шестьдесят лет. Дети были довольно самостоятельными, с разными фамилиями, не говоря уже об отчествах. Девочки — все Валентины. Мальчики — тоже Валентины. Старшей моей «валентинке» исполнилось уже сорок.

Последнее известие меня добило окончательно. Значит, мне в аккурат сто лет? У создателя переписной истории моей квартиры была буйная фантазия плюс полное незнание арифметики.

Выяснилось, что дама никого и не «описывала», а просто сама дописывала по вечерам под рюмашечку. Помогал муж, зарабатывая себе на «опохмел». Фантасты-любители на дому.

С дамой расстались по обоюдному согласию. У неё, как оказалось, было много фобий: боязнь лифтов, кошек, собак, общения с людьми и много чего ещё интересного. Социальный работник с хорошей характеристикой. Опять же, коней на переправе не меняют.

Точки над «ё» расставил муж, тоже Валентин. Потребовал немедленной оплаты за проделанную работу. Расставание было скорым, безболезненным для всеобщей переписи. Но только не для меня.

У меня теперь было «в листе ожидания» порядка девятисот квартир. Жильцов, соответственно, больше. Бессонные ночи, как перед экзаменами: я поправляла, лечила картотеку. Выходные, праздники и будни слились в нескончаемый марафон. Яркие «переписные» моменты до сих пор не отпускают меня.

Не надо выезжать за границу, посещать разные страны и континенты, чтобы испытать необычайные ощущения, увидеть разносторонний, разношёрстный, многогранный, многонациональный мир. Достаточно пройти по нашим квартирам, пообщаться с их жильцами, и перед тобой раскроется полная палитра чувств и эмоций.

Одинокие старики были рады мне и как собеседнику, и как представителю власти, и как относительно молодому человеку.

Евстолия Ивановна долго повествовала о своей жизни. На каждую квартиру я отводила десять минут, а шёл уже второй час нашей беседы.

— Мне уже восемьдесят три. Дети и внуки живут в Иваново, в неблагоустроенных бараках. Занесло далече по трудовому найму. Родня сюда не едет: тесно будет всем в «однушке». В Иваново ожидается получение жилья под снос. Звонят, но нечасто. Трудно живут. Пропиши, чтоб государство помогло.

Бабушка не «воссоединяется» с семьёй: привыкла к коммунальным удобствам, к лифту, к лоджии. С обменом не срослось. А здесь видно всех и вся из окошка, заскучает — запоёт. Так и живёт с песней! Телевизор и радиоприёмник не отключает даже ночью.

Она взяла с меня слово, что буду навещать. И я держала его. Каждый раз, подходя к двери, слышала осторожное:

— А вы это чьих будете? Из какой слободки?

И видела, как в щёлочку глазка меня разглядывают, будто проверяют, своя ли.

Принесённые гостинцы она тут же прятала под подушку, будто они могли в любой момент понадобиться.

— Добудь мне, девонька, соль и спички. Керосин и мыло есть.

В квартире Офелии Анатольевны мне вручили суконные тапочки — положено надеть поверх босых ног.

Такой стерильной чистоты я не видела никогда. Блестит натёртый паркетный пол, а в окнах, по моим ощущениям, напрочь отсутствуют стёкла: солнечные лучи не преломляются об идеально прозрачную преграду. Здесь живёт сама Чистота.

Со всех стен — из комнаты, коридора, кухни — на меня глядели изображения и барельефы древних товарищей. Словно их специально расставили для осмотра: каждый лик как экспонат, требующий внимания. Это дом или музей?

Выяснилось, что Офелия «трудилась балериной» в известных театрах России. На двери висели пуанты, головной убор лебедя, возможно, умирающего. Балетные фотографии, где все балерины похожи, как близняшки.

Уйдя из балета, она работала смотрителем в Эрмитаже, в том числе и «в греческом зале, в греческом зале». С детства влюбилась в Древнюю Грецию, Рим. Семьи не было: некогда, времени на семью жалко.

— Кухню я изжила, — сказала она. — Яблочко, мандаринка, травяной чай. Нет, не скучно. Соседи? Зачем? Моя любовь — греческая и римская культуры. До живых мне дела нет. Настольная книга — мифологический словарь.

— Осторожнее, прошу вас, вы закрыли спиной изображение Ники Самофракийской, третий век до нашей эры. Не прислоняйтесь, пожалуйста, не беспокойте Историю.

Здесь остановилось время. Не тикали часы. Я их и не увидела, так же, как и радиоприёмника, телевизора. Только запах Вечности и Тлена.

Татьяна Ивановна открыла дверь, и я попала в сказочную страну, внутрь мультфильма. На стульях, на диване, на окнах, на вешалке и даже под потолком сидели, стояли, свисали многочисленные куклы. Разных размеров, из разного материала, но все яркие — сплошной позитив.

Я с детства пыталась сама шить и вязать куколок. Тётушка доставала мне многочисленные советские и заграничные книги, календари, пособия по изготовлению самоделок. Не дано. Все получались на одно лицо, с угрюмыми, злобными чертами, словно дуболомы Урфина Джюса. А здесь проживали сконцентрированное добро, любовь, счастье и дружелюбие.

— Я ведь бывший театральный художник, — засмущалась Татьяна Ивановна. — Работала в кукольных театрах. Дочка с семьёй живёт недалеко, в Казани. Внучатам игрушки не позволяет забирать: пыли много. Я и не настаиваю, с тех пор как увидела моих кукольных деток у них на балконе в ящике. И не могу никому отдать. Отдавала в детские дома, а они мне снятся, зовут к себе. Забираю моих деток домой, чищу, переодеваю. Опять отдаю и жду, как с войны, — раненых, потрёпанных, несчастных. Когда-нибудь внучки будут мне в помощь. Вся моя жизнь теперь в них, в моих лоскутных детках.

Василий Павлович — в прошлом командир подводной лодки, а теперь пенсионер. Повидал весь мир, был на приёме у королевы Англии. Парадный китель от многочисленных наград звенит, как кольчуга. Теперь лихой моряк превратился в домоседа: строит макеты известных кораблей, пишет мемуары.

Сын, тоже моряк, погиб при исполнении. Дочка с семьёй живёт и работает в Америке. Больше всего Василий Павлович боится тишины в квартире. Включает сразу всё — компьютер, приёмник, магнитофон, телевизор, — чтобы создать иллюзию присутствия большой семьи. Почему не едет к внукам?

— Я советский гражданин, — говорит он. — Вся жизнь отдана Родине, Отечеству. Сын был моим продолжением, а внуки — продолжение зятя. Постарел, ни с кем не хочется встречаться. Просыпаюсь, по расписанию у меня физподготовка, чтение, моделирование. Больше всего боюсь потерять зрение, стал хуже видеть. Вечером отбой, тоже по расписанию. Регулярно подсчитываю статистику наших побед и поражений в войнах, изучаю, имею свою точку зрения на этот вопрос.

В школы приглашают по праздникам: посмотреть на мои медали, вручить букет. Слушают без особого интереса. Иногда спрашивают, сколько стоят ордена и медали на «чёрном рынке», почему не продаю. Не все, конечно, основная масса — вполне адекватные дети. После таких встреч долго отхожу. Всё ищу ответ на вопрос: за что боролись?

Квартиру деда Семёнова украшали облезлый матрас и ряд полупустых бутылок. Периодически он по-пластунски подползал к одной из них и вытряхивал несколько капель неопознанной жидкости в свою лужёную глотку.

— Сам себе уже не интересен. Забыл, как зовусь. Паспорт потерял давно. Напиши сама чего-нибудь. Дети? Конечно, есть. На Кубе. Служил там. Любовь была, молодость… Не понять тебе моей жизни, моей мечты. Куба снится, Куба. Жизнь прошла, так и напиши.

Одинокую квартиру деда Семёнова сменил Изумрудный город. Я почувствовала себя Тотошкой: хотелось заглянуть в каждый угол, обнюхать каждую вещь. Зелёные очки не предложили, и так всё зелёное — и лампы, и шторы, и стёкла, и мебель, и халат на хозяйке. Хозяин не разделяет убеждений второй половины — одет в синие трико.

— Бесполезно с ней бороться. Ладно, зелёного змия не замечает, который меня частенько навещает!

Следующая квартира вся уставлена манекенами в шляпках. Салон Коко Шанель?

— Я стремлюсь к совершенству. Надомница? Фи, как вульгарно, милочка. Я художник-модельер, работаю, нет, творю по вдохновению. У меня запись на годы вперёд. И всё заграница. Даже вас не могу записать.

Из модного салона попадаю прямиком в спортивный зал. Тренажёры, шведская стенка, на полу маты, гири, штанга. Стены украшают грамоты, медали, кубки, вымпелы.

— Часть кубков на лоджии, — замечает, видя моё изумление, хозяин. — Окончу жизненный путь, хочу с собой всё забрать, никому не оставляю. Повезёт археологам.

В сжатые сроки я посетила квартиру — монашескую келью, квартиру — картинную галерею, а также квартиру — иконописную мастерскую и квартиру — склад забытых вещей (проживал в ней, видимо, потомок Плюшкина).

Гостеприимство наших людей потрясало воображение. В каждой второй посещённой квартире меня не отпускали: приглашали за стол, как долгожданного друга, делились рецептами.

Не могу сказать, чьи национальные блюда круче по вкусу, виду, запаху. В животе урчало, голова кружилась, нос хищно трепетал, вдыхая всевозможные аппетитные волны ароматов. Хотелось принять участие во всесоюзной переписи национальных блюд.

Как мне повезло, что на моём переписном участке проживает столько национальностей со своими традициями, вкусовыми пристрастиями.

— Вам очень повезло: попали на знаменательное событие. У нас гости, а значит, на столе бешбармак, кабырга. И даже килен тукмасы — суп, который готовит наша невестка в день свадьбы. Попробуйте вкуснятину — каклаган каз. Это башкирский вяленый гусь: сваха нам удружила, привезла национальное башкирское блюдо.