– Да, это правда, – повторила она вслух. – Мы в детстве дружили. А потом, конечно, редко встречались, пока вот с тобой не стала заниматься. Ты нас опять объединила. А когда ж это Виктор с Ниной близко дружил и подаркиделал?
В голове у нее вихрем крутились разные мысли, и не самые приятные. С Витькой Ардоном Нину познакомила она, когда еще в школе учились: он был ее приятелем по музыкальной школе. Они тогда втроем ходили на сборища в бомбоубежище, где молодежь тусовалась. Твист, сигареты… И выпить могли, дураки-тинейджеры! Впрочем, по нынешним временам, ничего ужасного они не делали. Потом бомбоубежище прикрыли, Нину из школы исключили… Неужели они и после общались? Виктор был в молодости красавец, он ей самой нравился. Но романа не получилось, Витька к ней приятельски относился. Вот так Нина!
Юля ответила сразу:
– Это в моем подростковом возрасте было, я хорошо помню. Когда ж точно это было… Мама меня в музыкальную только в девять лет отдала, это тогда дядя Витя часто к нам приходил. Он веселый был и добрый, мне нравился. Говорил, что у меня есть способности к музыке, мама меня и отдала учиться. А ноты подарил… Это уже позже, лет в четырнадцать моих… Кстати, в тот период у них отношения и разладились. Он перед тем долго не приходил, а потом ноты принес. После этого он не приходил ни разу. Мне потому и запомнилось, что он нотам какое-то значение придавал. – Она задумалась. – Ну, это такое расставание было. Он при расставании подарил, со смыслом. Отдал маме, потом ко мне повернулся: «Сыграешь маме, пусть она послушает». Да-да, – вдруг загорелась она. – Я не понимала тогда… Разучила эти ноты не сразу, через несколько недель. Маме сыграла – она расстроилась очень. Обняла меня, потом заплакала и вышла. Я поэтому больше не играла дома эту музыку. Он что-то этими нотами сказать маме хотел? Там была не совсем обычная музыка, цыганская…
Глава 23. Починок
В конце сороковых годов, в промежуток между вторым и третьим путешествием за границу, Глинка часто и подолгу жил в Починке – малом имении Глинки, расположенном недалеко от Смоленска. У композитора были слабые легкие, и климат в Новоспасском был для него слишком влажен. Хорошо бы поехать в Испанию – там в горах его кашель совершенно проходил, – но Европа охвачена революцией. Из всех доступных наиболее подходящим местом стал Починок. В этом имении климат был суше, чем в Новоспасском, что хорошо сказывалось на здоровье. Михаил Иванович полюбил двухэтажный, несколько неуклюжий внешне, но удобный дом, огромный сад, липовую аллею, чистую речку Хмару. В нескольких комнатах имелись печи, покрытые красивыми изразцами. Даже суровой зимой там было тепло. За домом приглядывала сестра Глинки Мария Стунеева. Для Михаила там всегда были готовы четыре комнаты, самые сухие и теплые. Одна из этих комнат называлась всеми домочадцами «дупло». Она была так необычно построена, что звуки из нее (даже звуки рояля) не проникали в другие помещения. Глинка «дупло» особенно любил: он мог там играть и ночью, никому не мешая.
В то лето он решил провести в Починке месяца два. Кроме него в доме жила сестра Мария Стунеева с мужем Дмитрием и семнадцатилетней дочерью Юлей. Глинка называл племянницу Жюли, занимался с ней игрой на фортепьяно. Недалеко, в Бобырях, жили еще одни родственники – Ушаковы; они изредка ездили друг к другу в гости.
Лиза Ушакова в ту весну вышла наконец замуж – как и ожидали, за Александра Мицкого. Уже не слишком юная пара (Лиза была всего на пять лет младше своего двоюродного дяди, Михаила Глинки, а ее муж – его ровесником) нравилась родственникам: оба спокойные, уважительные друг к другу.
Впрочем, поездки в гости были редки. Глинка учил играть Жюли, сам играл и сочинял и много бродил по окрестностям: записывал народные песни в близлежащих деревнях, делал их аранжировку, кое-что из записанного исполнял потом перед родственниками.
Однажды, когда семья сидела за чайным столом на веранде и Михаил Иванович рассказывал об особенностях народных песен Испании (он их изучал во время пребывания в этой стране), к нему обратился Дмитрий Стунеев.
– Миша, – сказал он, – а я вот думаю о твоей нынешней работе по собиранию русских народных напевов. Записи интересны, но их так много сделано… Тебе еще не кажутся эти напевы однообразными?
Глинка засмеялся.
– Надеюсь, ты шутишь! У тебя же прекрасный слух! Русские народные песни, даже протяжные, очень разнообразны, они не могут надоесть.
– Да, эти повторы и вариации украшают, – кивнул Стунеев. – Я выразился неточно – имел в виду однородность происхождения. Ты ведь раньше мелодии разных народов записывал, и как полезно это оказалось для твоего сочинительства. Взять хотя бы «Арагонскую хоту»! Ведь ты на свои записи арагонских песен опирался? Не слишком ли ты сейчас зациклился на одном, уже хорошо знакомом? Мне кажется, ты должен разнообразить свои музыкальные впечатления.
Глинка расстроенно пожал плечами.
– Ты же знаешь, что сейчас для меня поездка в Испанию или Италию невозможна.
– А зачем в Испанию! Я вчера вечером возвращался из Ельни и услышал странное пение. Совсем непохожее на твои записи. Подъехал ближе – в поле разбиты шатры. Там цыганский табор обосновался, уже давно… Как поют! Дикое что-то, непривычное. Но я не разбираюсь. Что за влияния?
В глазах композитора появился интерес.
– Я слышал когда-то цыганские песни. И даже кое-что записал – это интересно… А что, если съездить? Далеко табор?
– Не очень. Не доезжая Бобырей стоят. Я с тобой могу поехать: помню дорогу.
– Папа, дядя, возьмите меня с собой! – воскликнула юная Жюли. – Я тоже хочу посмотреть табор и послушать цыганские песни!
Она была любимицей отца, Дмитрию Алексеевичу было трудно ей отказать. Все же он возразил.
– Юля, зачем тебе табор? Это ведь весь день на жаре, да и не так близко! Трястись в карете, неизвестно где обедать… А песни эти цыганские тебе потом дядя наиграет.
Но Юля настаивала, и в конце концов Михаил Иванович, тоже любивший племянницу, ее пожалел.
– Дмитрий, пусть съездит, послушает. На фортепьяно я, конечно, повторю, но все ж оригинальное исполнение представляет свой интерес. Будет ей развлечение. Да может, и польза?
И они решили, что поедут втроем, завтра же, не откладывая в долгий ящик.
Глава 24. Мариула
Выехали ранним утром. Стунеев дремал, Юля с интересом смотрела в окно кареты, Глинка, сидящий возле другого окна, тоже рассеянно поглядывал на движущийся за ним пейзаж. Шел конец июня, природа дышала свежестью. Деревья, высаженные несколько лет назад, аккуратными бокальчиками на ножках стояли вдоль дороги. За овсяным полем виднелся лес. Было тихо, безветренно.
– Смотрите, заяц! – закричала Юля. Серый зверек скакал через овсы в сторону леса. Дмитрий Алексеевич, вздрогнув, открыл глаза и опять их закрыл. Глинка оглянулся, но разглядеть зайца не успел и вновь повернулся к своему окну. И опять потянулись поля за чуть шевелящимися листьями деревьев, да изредка деревни покажутся – с серыми избами, с гогочущими гусями у пруда; а вот стадо коров и пастух под кустом, и рыженькая собачка вьется рядом.
Наконец увидели большой табун лошадей, пасшихся в стороне от дороги на зеленом лужку. Трое черноволосых мужчин в ярких рубашках сторожили табун. Проехали еще метров двести, и карета свернула с утрамбованной дороги на поросшую травой колею. Ехать по ней пришлось недолго. Довольно скоро ухабистая эта колея привела к цыганскому поселению: несколько больших шатров, какие-то тряпки, развешенные на протянутых между деревьями веревках, люди в пестрых одеждах возле шатров…
Несколько человек тотчас окружили карету. Глинка вышел первым, из другой дверцы Стунеев помогал выйти дочери.
– Хорошего дня вам, добрые люди! – обратился Глинка к собравшимся. – Слышали, что петь у вас есть молодцы. Мы приехали ваши песни послушать.
– Шандор скажет… – послышались голоса.
Маленькая толпа расступилась, и вперед вышел старик в синей атласной косоворотке и сером жилете поверх нее. Борода его была черная с проседью, таковы же и волосы на голове, прикрытой картузом. Старик был крепок, широк в кости, хотя и среднего роста, но все ж выше Глинки.
– Здравствуйте, господа! – сняв картуз, он поклонился (не слишком низко) композитору и подошедшим уже Стунееву с Юлей. – Петь мы, да, можем… Есть у нас песни, и бывает, что господа приезжают в табор песни слушать, это так. Однако рановато вы приехали. Сейчас все заняты. Если петь да плясать с утра, откуда деньги на жизнь взять? Песнями сыт не будешь. Чем питаться, чем коней кормить?
– Это верно, – вступил Стунеев, – работу делать надо, без работы не проживешь. Однако деньги и за хорошее пение получить можно. Мы вам за песни как за работу заплатим, если хорошо споете.
