Людмила Горелик – Потерянная рукопись Глинки (страница 23)

Так уж построен Смоленск, что центральные улицы устремляются к собору, открывают в конце перспективы Соборный холм. Собор, как мощная пятиглавая свеча, возвышался на холме, и не верилось, что он так далеко. Зато на повороте композитору открылся Вознесенский женский монастырь с небольшим кладбищем. Высокая белая стена окружала монастырь. По периметру вокруг нее были высажены липы – их запах Михаил Иванович услышал еще в начале Почтамтской.

Глубокое чувство светлой печали отразилось на лице композитора, когда он подошел ближе и увидел за стеной белое церковное здание с увенчанными крестами куполами. Он подошел к воротам, они были закрыты, но за ними виднелась кипарисовая аллея, ведущая к месту упокоения наиболее заслуженных горожан.

Как быстро проходит жизнь! Мало кому удается сохранить ее красоту, соответствовать устремлениям молодости… Вот и ему не удалось! Из глаз его полились слезы. Он плакал о своей и Лизиной молодости, о той далекой зиме, когда они верили, что жизнь будет прекрасна.

Он не мог знать, что пройдет еще несколько десятилетий, и именно на этом маленьком кладбище найдет упокоение Елизавета Алексеевна Мицкая, его двоюродная племянница. А потом прошумят войны и революции, пройдут катком индустриализация и перестройка, и от кладбища не останется следа, и только, может, высаженный возле входа в церковь кем-то понимающим ряд невысоких туй напомнит о его давнишнем существовании, о бедной Лизе, чьи косточки покоятся под стриженой травой или под клумбой с цветами, а может, и под утоптанной дорожкой к храму.

Ничего этого Глинка не знал, но монастырь с маленьким кладбищем соответствовал его нынешнему настроению.

Всю обратную дорогу он плакал. Он шел совершенно один по безлюдному темному городу, поэтому не стеснялся своих слез. Он промокал глаза белоснежным шелковым платком, тяжело вздыхал и опять плакал – прощая себя, свою бестолковую жизнь, прощая всех.

Когда вернулся, начинало светать. Тонкий млечный свет просачивался сквозь занавеси на окнах. Глинка вынул из ящика нотную бумагу и, присев к столику, стал быстро записывать ноты. Впоследствии на эту музыку легли слова стихотворения Лермонтова «Молитва».

Глава 22. Подарок

Дома Елена Семеновна сразу пошла в кухню. Надо чайник поставить: чаепитие успокаивает. Юля в кафе почти ничего не ела; может, хоть чаю попьет. Вышла посмотреть, что она делает – сидит в кресле, Сэнсэя гладит, а сама в одну точку уставилась. Как бы ее сейчас не накрыло. Так ведь бывает: держится человек, а потом как прорвет…

Зазвонил телефон в сумочке, Шварц метнулась в прихожую. Это был Потапов.

– Елена Семеновна, поговорить бы надо, обсудить впечатления дня. Вдвоем лучше думается, – сказал он. – Посоветоваться хочу.

Шварц зашла в другую комнату – оттуда Юле не слышен разговор. И сказала:

– Знаете, Порфирий Петрович… приходите сюда! Я Юлю оставить не могу. А если вы придете к нам, может, для нее и лучше – отвлечется. Пусть лучше рассуждает с нами, ищет убийцу, чем Дашу вспоминает да винит себя.

Потапов обрадовался:

– Вот-вот. Очень хотелось бы с ней поговорить, а я не знал, удобно ли. Я минут через двадцать подойду.

Елена Семеновна вернулась к Юле:

– Звонил Потапов – сказал, что сейчас придет. Что-то у него там срочное с расследованием. Рассказать хочет. Ты посиди тут, а я к чаю все приготовлю.

– Что? – очнулась Юля. – Я помогу! Иди, Сэнсэй, погуляй пока!

Только на стол накрыли – и Потапов подошел.

– Садитесь, Порфирий Петрович. Вот сюда. – Пока он мыл руки, Шварц открыла принесенный им пакет – там были круассаны, – выложила их на большую тарелку.

– Юлия Петровна! – торжественно, как на собрании, начал Потапов. – Позвольте еще раз выразить вам соболезнование. В этих тяжелых обстоятельствах единственное, что мы можем сделать – и что должны сделать непременно! – выяснить причины случившегося. – Он помолчал, передохнул, крутя в пальцах чайную ложечку, и завершил уже нормальным человеческим голосом. – Полиция, конечно, этим занимается, но и мы должны помочь.

Леля на протяжении всей речи усиленно кивала. Юля по-прежнему смотрела в одну точку, но ее взгляд стал более осмысленным, смягчился.

– Да, – кивнула она. – Я понимаю. Вы правы, Порфирий Петрович. Что плакать теперь… – она глубоко вздохнула и продолжила: – У Даши было больное сердце, но сама она принимать клофелин не стала бы. Она вообще все лекарства тщательно проверяла и следовала советам врача. Без назначения она бы принимать не стала ни при каких обстоятельствах.

– Это важный факт, – согласился Потапов. – Но кто же мог ей дать клофелин? И зачем? Кому могла помешать обыкновенная девочка, студентка? В таких случаях наиболее возможны два варианта: или человек знал, чего не следует, имел компромат на убийцу, или у человека была какая-то ценность. Насчет первого варианта у нас никаких сведений нет. Насчет второго, в общем, мы тоже мало что имеем. Единственная тут маленькая зацепка – старинные ноты, которые только недавно обнаружились и вдруг опять пропали. Цена их не такая и большая… Но все ж проверить надо. Все бывает. Я в нотах вообще не знаток, очень на вас, Елена Семеновна, рассчитываю: когда дневник Гете искали, ваши знания по музыке помогли. – И он вопросительно уставился на Шварц.

Она скромно кивнула.

– Не такой уж я знаток в музыке… Всего лишь музыкальную школу окончила. Юля такой же специалист – тоже в музыкалке в свое время училась.

Юля смущенно махнула рукой.

– Я и забыла все. Какой я специалист! Уже и играть разучилась, практики нет давно. А с чего мы начнем? Я совсем немножко про эти ноты помню – как они у нас в доме появились. Но и вы скажите что знаете.

– Давайте сопоставим: что мы об этих нотах знаем! – поддержала Шварц.

– Правильно! И я то же самое хотел предложить. – Потапов отхлебнул чаю и продолжил. – Я вчера в полиции присутствовал на допросе свидетеля, Дениса Борисова, – это тот, который звонил за день до катастрофы Даше. Ну, звонил он, оказалось, насчет ученика. Помог Даше найти ученика по музыке.

– Даша искала ученика?! – огорчилась Юля. – А мне не сказала! Я ей посылала деньги, но девочкам ведь всегда хочется одеться получше, съездить куда-то… Сказала бы мне!

– Юлечка, что плохого, если она немного практиковала? Вспомни, ты ведь тоже в студенческие годы давала уроки английского, – вмешалась Леля. – Не кори себя, что Даша подрабатывала, это полезно. Может, она не ради денег, а ввиду будущей работы это делала.

– Да, – солидно произнес Потапов, будто подытоживая ненужный спор. – Так вот, значит, я продолжаю про ноты. Денис Борисов уже окончил училище, работает, приобрел в городе известность и учится заочно в консерватории. Он по просьбе Даши выяснил, что эта нотная рукопись сделана рукой смоленского композитора Бера. То есть не композитора, он просто музыкант был, но известный, особенно у нас в Смоленске. Бер… Я уже краеведов наших спросил… – он вдруг вскочил и кинулся в прихожую, откуда принес свой потертый портфель. Порывшись в нем, достал листочек. – Вот, я записал: «Николай Дмитриевич Бер, главный хормейстер московской оперы. Владелец имения Починок в Ельнинском уезде, недалеко от Талашкина…» – Тут он поднял голову и пояснил: – Это не тот Починок, что районный центр у нас, а другой совсем. Теперь этой деревни нет уже, в войну сгорела. А было неплохое сельцо в то время. Им еще раньше Бера Глинка владел. А Бер, его внучатный племянник, жил позже, уже после смерти Глинки родился. Он собирал народную музыку, известен как собиратель, в том числе (это нам особенно интересно!) он о цыганской музыке писал, записи в таборе делал. А Борисов сказал, что произведение, что на нотах пропавших записано, «Цыганская фантазия» называлось, то есть вариации на тему цыганских песен.

– Это интересно, – включилась Леля. Она вдруг ужасно заволновалась. – А откуда у Даши могла взяться запись этого Бера? Ваша семья как-то связана с этим другим Починком? Может, там кто-то из родственников жил до войны?

Юля пожала плечами.

– Ни с каким Починком ни я, ни Даша не связаны – ни с тем, ни с другим. Мы и не были там никогда. А ноты эти маме подарили, давно уже, я подростком была.

– Кто подарил, не помните? – быстро спросил Потапов.

А Шварц воскликнула удивленно:

– Нина же не играла! Она в музыкальную школу не ходила. Кто ей ноты подарил? Зачем они ей?

Они так одновременно, перебивая друг друга, это сказали, что Сэнсэй (который опять сидел на коленях у Юли) поднял голову и недовольно заворочался. Юля его погладила, успокаивая, и начала рассказывать.

– Это Виктор Ардон подарил, отец Иры.

– Что-о-о? – опять Шварц и Потапов взвились оба, на этот раз в унисон. Так что Юля даже отстранилась от них, назад подалась.

– Что вы так удивляетесь, тетя Леля? – спросила она обиженно. – Вы, наверно, забыли, что мама с дядей Витей очень дружила. Хотя, конечно, это в тот период было, когда вы с мамой мало общались, может, вы и не знаете…

– И впрямь, – согласилась Леля. – Мы только разве в детстве с Ниной все друг о друге знали…

Сказала и задумалась. Отношения с Нинкой развивались неровно, она все-таки взбалмошная была. В детстве и юности девочки-соседки очень дружили, потом как-то охладели друг к другу. Они были разные и обе слишком самостоятельные, чтобы подлаживаться друг под друга. Встречаясь, разговаривали, но детская дружба разладилась. А общаться ближе стали уже с конца девяностых, когда Леля понадобилась Нине, чтобы заниматься с Юлей, готовить ее по английскому в институт. Леля даже не знала толком, кто Юлин отец, Нинка, кажется, за него и не выходила… Но при чем же тут Ардон?!